Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

class="p1">— Сейчас все настолько перепуталось, что я не знаю, перед какими выборами вам предстоит оказаться, и не могу дать никаких конкретных советов. Кроме одного: будьте готовы ко всему. Мы с вами — Белая гвардия. Белая, понимаете? Спасать в этом мире то, что еще можно спасти, — это наша, если хотите, святая миссия. Ради нее можно пожертвовать всем. Действительно всем. Вот что я хотел вам сказать, Андрей Петрович. Господин поручик. Действуйте, и удачи вам.

Когда дверь за Лукашевичем закрылась, Беляев встряхнулся и сказал:

— Ну, так. Детали обсудим позже, потому что уезжаешь ты ночью, а до ночи мы еще увидимся. Но, как видишь, дел у нас много, а надежных людей мало. Так что перед отправкой на юг тебе будет еще одно задание — так сказать, текущее...

— ...И довести сведения об обстановке — так они выразились. Обтекаемо. Подробностей рассказать, извини, не могу.

Подпоручик Семенов раскуривает сигарету, старательно прикрывая ее ладонью, чтобы не затушило ветром. Его лицо при этом искривляется еще сильнее обычного.

— А кто с тобой разговаривал, сказать можешь?

— Майор Беляев. А потом пришел полковник Лукашевич. Знаешь — старый эмигрант.

— А-а. Наш Нестор...

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду.

— Мне он не показался похожим на Нестора. Он никакой не дипломат. Просто солдат. Так и не научившийся быть никем другим.

Костя отделывается какой-то неопределенной гримасой. Спорить он не хочет. Там посмотрим.

Разговор продолжается не сразу. Мы уже зашли довольно далеко в парк. Асфальта под ногами не видно, потому что осеннюю листву в этом году даже с дорог никто не убирал. А мы идем по липовой аллее, еще не тенистой. Хотя почки на деревьях уже лопнули.

Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков...

— Интересно, а мы-то кто — ахейцы или троянцы?

Я задаю этот вопрос просто так. Чтобы заполнить тишину. Тишину, которая вдруг стала невыносимо пронзительной. Выгибающей землю и разрывающей барабанные перепонки, как вакуум. Огромная сила — пустота. Сильнее материи с ее ничтожными атомами, сильнее жизни с ее глупыми законами. Сильнее всего на свете. Титан по имени Пустота выигрывает в любом поединке, потому что он старше нас, и его козыри — старше.

«Быть может, прежде губ уже родился шепот...^{5}» На этот раз я хочу произнести вас, слова. Я хочу нарушить вами тишину, чтобы превратить ее во что-то постижимое разумом.

А может, наоборот — чтобы добавить к тишине нотку безумия.

— Ахейцы или троянцы?..

— Не знаю... Ты, наверное, ахеец. Хотя... — Костя, похоже, всерьез задумывается. — Это как карты лягут. Да что там, пойди в любую контору или казарму — ну, где народу много — и посмотри, сколько ты их там найдешь. Агамемнонов, Аяксов, Гекторов...

— А Одиссеев?

Константин высоко поднимает бровь.

— Тебе сказать?

Мы молчим, но я вдруг с противоестественной четкостью начинаю видеть перед собой образ поручика Маевского. Как он сидит боком к столу, крутя воображаемый аксельбант, и умудряется почти все время сохранять на лице неопределенно-значительное выражение — словно у какого-нибудь вшивого имперского посланника... Хитроумный. То есть просто очень умный. И очень смелый — не отнять. Только вот неясно, чему служит эта его смелость. А впрочем, чему служим мы все? Есть ли в нашей армии хоть один человек, способный ответить на этот вопрос сколько-нибудь четко — в цензурных, разумеется, выражениях? Очень сомнительно... И все-таки Михаил — немного особый случай даже на таком фоне. Я знаю его с перерывами больше двух лет — на войне это очень много; но я так и не понял, ради чего он воюет. Я видел его в деле, и нет, пожалуй, другого человека, которому бы я настолько доверял — как надежнейшей из опор, как другу, который никогда не бросит меня ни в бою, ни в беде. И это — несмотря на абсолютную уверенность в том, что при необходимости... при том, что он сочтет необходимостью, — он может совершить еще одно предательство не раздумывая. То есть не то чтобы не раздумывая — думает-то он всегда, на то он и Хитроумный... — но совершенно над этим не рефлексируя. Странно. Мне, например, тоже скоро предстоит нарушить присягу, но я это, по крайней мере, четко осознаю, и все мои дальнейшие выборы будут проходить на фоне этого осознания. А для Михаила присяга, похоже, просто не существует...

— ...Для него присяга не существует, — говорит Костя, и я соображаю, что это уже не первое, что он говорит, — просто часть монолога я пропустил.

Я произношу вслух то, что думаю:

— Вроде бы — катастрофа, а мы тут занимаемся непонятно чем. Гуляем по парку, цитируем «Илиаду»...

— Можно подумать, ты этим удивлен... — ворчит он, охотно меняя тему. — С тобой ведь это закономерно. Я не знаю, как у тебя так получается, что ты никаких некрасивых сторон жизни не замечаешь. Или они вокруг тебя фильтруются. У тебя вообще странные отношения со временем. Смотришь на тебя иной раз и просто радуешься: какое милое дитя! А потом спохватываешься, что дитю-то уже под тридцать...

— Ты откровенен.

— Извини... — он на миг замолкает. — Извини. Просто у меня было чувство, что именно сейчас мы можем говорить друг другу почти все.

Мне становится неловко.

— Это ты извини. Так оно лучше — когда все... — Повисает пауза. — А между прочим, про «Илиаду» первым заговорил ты.

— А это потому, что я с тобой. Ты же у нас любитель литературы и высоких материй... — Он вдруг усмехнулся как-то по-волчьи. — Уж если про «Илиаду» — знаешь, на кого из ее героев ты похож? На Менелая. Такой же придурок. Влюбился в обычную стерву — а точнее, в стерву и блядь в одном лице. И потратил на нее всю жизнь. Ах, идеал, видите ли, нашел. А главное — ладно бы он только себе из-за нее судьбу искалечил; так он же еще вовлек в это дерьмо огромную кучу народу! Вот так всегда с вами — с идеалистами. Почему-то ваши проблемы всегда очень дорого обходятся окружающим...

Я чувствую, что мне не хватает воздуха. Ничего страшного, это просто сердце дает сбой.

— Костя, — я останавливаюсь. — Ты понимаешь, что ты сейчас уже наговорил на две дуэли?

Он опять оскаливается. На асимметричном лице это выглядит жутко.

— Давай. Хочешь —