Дивед - Владислав Артурович Кузнецов
Поодаль слышались взрывы смеха, хлопки по спине.
Доносились обрывки простых, практичных слов.
— Я посплю в доспехе. Мало ли…
— В мире много чудовищных невероятных вековечных тайн, которые сводят с ума тех, кто осмелится к ним прикоснуться.
— А мы над ними просто ржём. Это мы — невероятные!
— Стало зябко.
Ночь оставалась мистерией, как и всегда — просто люди это заметили.
Ночь оставалась мрачной — просто люди это прочувствовали.
Ночь всё так же позволяла людям всматриваться в себя — только сейчас она недобро и непостижимо уставилась на глядящих в ответ.
В холмах ворочались древние бесформенные тени.
Священники готовились служить обедню, точно воины, которым доверили главный удар.
Король, наконец, лёг вздремнуть до утра — и это больше успокоило лагерь вотадинов, чем все весёлые речи. Шёпотом передавали: снял панцирь! Только меч положил рядом, так это обычно, кругом же война.
За священное и сверхъестественное отвечает он.
Раз позволяет себе спать — всё не так уж плохо…
… или всё равно сделать уже ничего нельзя.
Король спал, на холмах шевелились травы и кусты.
Может, от ветра, а может, и нет.
Глава 17
РЕШЕНИЕ
И тис бесшабашный
По пояс в огне,
Прощальное слово
Шептал бузине.
А яблоня-жрица,
Всех песен начало,
У края скалы
С улыбкой стояла.
Талиесин, «Битва деревьев»
Когда рукотворные огни зашли — самому долговечному не довелось светиться и получаса — Августина вернулась в город. Ей-то тоже нужно спать, точней, грезить.
Увы, не позволили. Собственная армия, собственный штаб, своя, казавшаяся идеальной, команда, с которой уже прикинули варианты для похода и боя.
— На лошадях едем, перед боем спешиваемся, — словно само собой разумеющееся, выдал Гарет. Человек, разбивший чужую конную рейдовую группу. Верхами.
Теперь великан рассуждал, словно о решённом, о лишении лучших стрелков небольшой армии возможности маневрировать.
Вожди ополчения — начальник почтовой службы и рационал над шахтами — начали совет со странного. Заявили:
— Мы вообще оставим лошадей в городе, нам баллисты не тащить.
Ладно они! Но стоявший за их спинами Янто, умный, инициативный, осмотрительный — а потому оказавшийся во главе вагенбурга, коротко кивнул.
Немайн хотелось ущипнуть себя за бок и проснуться. Лучшие подвижные части добровольно отказывались от маневра. Да ладно бы это! Её, целую августу, никто даже не собирается ни о чём спрашивать! Даже не объясняют.
Уши сиды удручённо свесились вниз.
Она оглянулась на Анну.
— Да, — сказала та, — лошадок приберу я. После боя отдам. Раненых проще вывозить в седле или на самой простой волокуше, чем тащить на горбу.
Августина продолжала смотреть на ученицу. Пристально. Та вздохнула.
— И посох возьму вместо копья.
Немайн подходила, по очереди, ко всем командирам своего маленького войска — и слышала одно и то же.
— Лошадей оставляем. Чего скотиной рисковать?
— Спешиваемся прямо здесь. Пять миль не расстояние, с утра по холодку прогуляемся с своё удовольствие.
Августина слушала, по сути, мнения членов военного совета. Потому даже зубами скрипеть не могла — младшим по званию нужно позволить высказаться свободно. Всё, что могла — гладить ладонью пергамент карты-схемы. Ощущение холодного, гладкого пергамента чуть успокаивало.
Она почти с надеждой уставилась на вождя пограничных налётчиков. Не тех, что пришли от местных кланов, а тех, что вчера ещё заезжали с той стороны, но оставили кередигионцев, увидев императорский приказ — и увидев, как на их глазах зарезали заложницу из их народа. Границу перешли две сотни, новой службы решились искать не больше пяти дюжин. Самые отпетые. Стареющие, и желающие выслужить землю. Те, кто понимает, что уход приграничной вольницы Артуис понимает как измену и будет мстить, причём жестоко и изобретательно. А ещё те, кто пожелал поменять лихой промысел на постоянное жалование.
Всадники, вросшие в сёдла и знающие приграничные холмы лучше, чем собственных детей.
— На вас у меня особая надежда, — торопливо начала Августина.
Ей был нужен хоть один конный отряд.
Она уже догадалась, что, собственно, произошло. Подробности можно будет выспросить у Эйлет, которая сейчас спит, но суть происходящего августа постигла.
Изменился характер войны.
Официально, гласно объявлено, что происходящее — не грабительский поход, не попытка выяснения кто из соседей должен платить дань. Артуис довершил то, что начал его сын — объявил «плохую» войну, войну вер и народов. Захват заложников послужил своего рода печатью на грамоте.
Теперь все народы Диведа были готовы драться насмерть.
Спешиться и отослать лошадей — то же самое, что и сжечь мосты.
Значит, будет не просто выяснение кто сильней. Будет суд Божий, дуэль двух армий до смерти, битва не то, что до треска копий и расщепления щитов, но до кулаков, зубов и ногтей.
Беда была в том, что Бог-то, обычно, на стороне больших батальонов. Нужно было компенсировать вражескую численность.
— Юстин, — сказала Августина, — мне НУЖНО, чтобы кто-то остался верхами. Желательно — ты и твои люди.
Августа нарочно перевела местное «Эстин» на латынь, причём не вульгарную, а классическую. Язык армии. Показала, что пришедшие к ней — свои, пусть присягу принесли только вечером, и тогда же взяли скромный, по две номисмы на нос, аванс за кампанию.
— Зачем?
Человек, понимающий в погонях, засадах и малой войне не удивился.
— Если у Артуиса комитат не спешится…
— Эти-то? — старый налётчик чуть не сплюнул, но пожалел мозаичный пол. — Спешатся, вечная. Они уже от тебя бегали! Если останутся на конях, их сразу спросят, как далеко они намерились бежать, и не собрались ли украсить рубахи длинными клавиями.
То есть, женским украшением.
Августина погладила косу, нежно, точно живого питомца.
— Если вдруг не спешится, — повторила она, — ты обратишься в притворное бегство. Заведёшь их к повозкам. Под дротики, стрелы и плюмбаты наших легковооружённых. Говорю это на тот случай, когда другим приходится вопрошать: «ну кто же мог подумать?»
Юстин потёр шрам на щеке, вспоминая прошлые стычки.
— В принципе верно, хороший командир отряда знает не потом, а наперёд. Но если мы не спешимся, нас заклеймят трусами. Или решат, что мы хотим