Моридун - Владислав Артурович Кузнецов

Нет. Поредевший полудесяток.

Эйлет, дочь в плаще с таблионом, осталась со свитой сиды. А ведь Анна её мамашу не проклинала, даже вслух ничего не пропела — а вот, уже сбывается. Немайн, выходит, просто самим присутствием передаёт немного силы. Ну, от того, что девица посидит с подругами и послушает сиду, ничего дурного не случится. Нужно только впредь быть более осторожной.

Эйлет поймала взгляд, пожала плечами.

— Что мне там делать? Вышивать?

Вскинула подбородок совершенно немайновским движением, зашагала со всеми к бывшему императорскому кабинету, сейчас служащему комнатой Немайн, но у двери притормозила и пропустила Анну вперёд. Как и должно.

Эйлет может быть более титулованной, Ангарат — первой подружкой, Вивиана — сестрой-воительницей. Только они все чьи-то. Первый две — дочери отцов, третья — воин Защитника.

Одна Анна ни от кого, сама пришла, от себя лично. Она для Немайн целиком своя.

* * *

Кресло у Немайн всего одно, но пол тёплый — нет, его не топили, не зима, просто вечером закрыли заслонки, не пуская холодеющий вечерний воздух к нагревшимся за день керамическим трубам, ну а ковры и подушки Моридун вывозит. Они хорошие и их много. Ожидая вечернего разговора, сида попросила дочерей досточтимого Давида превратить бывший императорский кабинет в беличье гнёздышко: чтобы мягко, тепло, без обид и спора за места. Всё сделали, да ещё и горячий кувшин с травяным отваром оставили. Анна чуть принюхалась. Ромашка, сушёные ягоды тёрна и шиповника, и чуть заметный дух мёда. Да, почтовые служители расстарались.

— Устраивайтесь, дамы, — сказала Немайн. — Вот правда, совершенно не ждала, что доведётся собрать чисто женскую компанию.

Вивиан отцепила ножны от перевязи, аккуратно пристроила меч на пустую столешницу, словно задавая тему разговора.

Ангарат, как самая шустрая, и подушку себе подгребла первой, и в шерстяные покрывала завернулась — и сразу перешла к обвинениям.

— У тебя длинней! — она ткнула пальцем в меч, едва уместившийся на диагонали стола. — А для Немайн что, длинного пожалели? Или не осталось?

— Язва ты. — констатировала Вивиан. — Она сама выбирала. Ещё и из простейшего дела, приобретения дорогой вещи при свидетелях, устроила то ли языческий ритуал, то ли политическое действо.

Ангарат встречными обвинениями сбить с курса нельзя. Похоже, риторику она понимает как военное искусство, и применяет с изяществом стенобитного тарана.

— Из семи коротких! Я сама видела!

Немайн налила в расписную чашу из белой корнуолльской глины ароматный напиток, протянула ей.

— Вот недостаток любого публичного действия, включая самые важные ритуалы: публика поймёт не так. Ангарат вот поняла так, что то ли меня обделили, то ли страна на оружие оскудела. Что не так.

Девочка насупилась.

— Я — не публика! Я дочь начальника оружейной фабрики! Я росла среди клинков, пока меня деньги считать не загнали! То, что тебе предложили, очень достойно по металлу и работе, но одной длины. Довольно короткое. Пехотные клинки, Флавия Немайн.

Немайн уселась на подушку, точно на стул. Анна улыбнулась этому непринуждённому проявлению древних привычек: римляне-то приучили всех, коли уж дадут ковры да подушки, возлежать.

— Спасибо, что защищаешь меня, Ангарат филиа Лорн. Только длину я выбрала сама — внизу, в оружейной при дворцовых складах. Мне нужен не пехотный меч или всаднический, а свой. Тот, что будет по росту, по руке и по душе. Да и вообще, не женское это дело, длиной клинков мериться.

Ангарат кивнула. Теперь она хорошая и спокойная — пока не найдёт новую цель для своего словесного тарана.

Зато Вивиан осталась раззадоренной. Как же, её ненаглядного Клотена погладили против шерсти, не всё случилось, как он задумал!

— Может, тогда ещё скажешь, зачем устроила из простой церемонии то ли камлание, то ли проповедь?

Анна затаила дыхание. Смотреть, слушать, запоминать — хорошо. Только пора ей всё-таки показать себя, и показать полезно. Пока вот, хотя бы, на уровне чернявой. Ангарат маленькая ещё, глупая? Только это быстро пройдёт, и Немайн видит на её месте будущую соратницу: искреннюю, верную и не без соображения. Надо ей показать, что она уже имеет одну такую.

— Наставница, — сказала Анна, точно на школьном уроке. — Можно я отвечу?

Сида кивнула.

— Нужно.

Сказала, как печать наложила. Потом, правда, с улыбкой сунула в руки чашу с отваром. Сначала Анне, потом Вивиан. Верно, ромашка немного успокаивает, кислинка терна и шиповника бодрят, а мёд всё облагораживает и придаёт сил. Ну, насколько его положили, настолько и придаёт.

Анна приняла чашу, чуть просмаковала, как тепло растекается по рукам, и начала говорить.

Разъяснять вещи, очевидные ей, волшебнице, оказалось совсем непросто. Даже любознательный народ с холмов не особо пристаёт с расспросами по работе: понимает, что у всякого ремесла свои тайны. Вот, досекретничались. Всадники свиты не понимают, что такое ритуал. Да что там, не понимают сами короли! Гулидиен устроил церемонию обретения меча на одном наитии, взяв за основу гражданский легальный ритуал свидетельства, и не сообразил, какое влияние на смысл и результат оказывают самые небольшие изменения.

Что замышлялось? Похвастаться запасами, показать себя союзнице и союзницу людям.

Что получилось? Ритуал созидания. Подобие добычи руды — изъятие из подземного хранилища, подобие выковывания — чистка, подобие освоения и обучения — выбор. Немайн спустилась в недра земли-матери, в средоточие хтонической силы, чтобы взять то, что та породила. Не надменной гостьей в сверкающих одеждах — повитухой пришла, готовая к грязной работе. Приняла клинки, все семь, отдала людям. Где бы они ни были выкованы, они теперь братья. Или сёстры. Она, Анна, не знает, как различить пол у мечей.

Ведьма приостановила свои речения. Полюбовалась на огромные глазищи: серые-галочьи у Ангарат, зелёные, как луговая трава у Вивиан, синие, как вечернее небо, у Эйлет. И совиные, совсем круглые, у Немайн. Вот так её за обычного человека принять нельзя. Может, потому она и пытается прикрыть лицо ладошкой?

— Наставница?

Немайн пожала плечами.

— Мечи, — сказала она, — не совсем живые, но когда они в деле или готовности к делу, это похоже на бодрствование. У них появляется особое бытие, несходное с существованием неживого. Тогда они принимают данные им имена, обретают норов — чаще, кстати, женский. А дальше… Когда они просто есть, когда они хранятся — неважно, украшают стену или спрятаны в хранилище, то, пока на них любуются и о них заботятся, они как будто спят: остаются собой,