"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
Он ответил не сразу.
Он встал, прошёл к окну, постоял и вернулся, и сел, и только тогда заговорил.
— Ты думаешь, мне стыдно.
— Я так думал.
— А мне не стыдно. И это, между прочим, самое поганое во всей истории.
— Я тогда сделал свою работу. И сделал я её хорошо. И если бы меня сейчас туда посадили с теми же цифрами, я бы посчитал так же.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Ты думаешь, что это я себя оправдываю.
Он покрутил стакан.
— Теперь про то, почему я туда не езжу. Я туда не езжу, потому что если я туда поеду, я оттуда вернусь с чувством.
— С каким?
— С любым. — Он поставил стакан. — Мне там станет тяжело, я постою, у меня защемит, я поеду обратно и всю дорогу буду про это думать. И приеду домой другим человеком.
— И что плохого?
Ситников посмотрел на меня.
— А то, что это плата. Съездил, помучился, и как будто рассчитался. Заплатил — и свободен.
Он помолчал.
— А я не хочу быть свободен, Петя.
Больше он про это не говорил.
Ни в тот вечер, ни потом, ни разу до самой моей отлучки в город, и я до сих пор не знаю, говорил ли он это вообще кому-нибудь ещё.
Я думаю, что нет.
Я думаю, что я был единственным человеком, которому Владимир Гаврилович Ситников за двадцать один год выговорил вслух, почему он не ездит на Соловьиху, — и выговорил не потому, что я особенный, а потому, что я прочитал папку.
Он мне её для этого и дал.
Он мне её дал в мае восемьдесят четвёртого, сунул на крыльце после отчётно-выборного, и я тогда решил, что это жест доверия.
А это был не жест.
Он просто нашёл человека, который прочитает и поймёт, и держал он эту папку сорок лет именно для того, чтобы однажды такого человека найти.
Больше в этом ничего не было.
Список я ему вернул.
Список — тот самый, двадцать две фамилии от руки на обороте бланка, — я вынул из папки в августе восемьдесят четвёртого и с тех пор носил в тетради.
Носил я его четырнадцать месяцев.
Я его достал и положил на стол, и объяснил, откуда он у меня, и извинился.
Ситников взял его и посмотрел.
Смотрел он на него, я думаю, секунд тридцать — а он его сам писал, в шестьдесят четвёртом, в Соловьихе, на постое у Кочергиных.
Потом положил обратно на стол.
— Оставь себе.
— Владимир Гаврилыч…
— Оставь. — Он подвинул листок ко мне. — Мне он не нужен. Я его наизусть знаю.
Вышел я от него в семь вечера.
Шёл я домой в темноте, было плюс два, под ногами хрустело, и я всю дорогу пробовал понять, стало мне легче или нет.
Не стало.
Не стало ни легче, ни тяжелее — стало по-другому, и «по-другому» это выглядело так: тринадцать месяцев у меня в голове висел вопрос, и вопрос этот теперь был снят.
Снят он был не ответом.
Он был снят тем, что мне объяснили: вопрос поставлен неправильно и отвечать на него не надо.
Это, между прочим, оказалось достаточно.
Я в ту ночь спал восемь часов подряд, чего со мной не случалось, если считать честно, с лета восемьдесят четвёртого.
Ещё одну вещь он мне в тот вечер выговорил, и я её тут ставлю отдельно.
Это было уже под конец, когда я собирался уходить.
— Петя.
— Да?
— Ты за три года что починил?
Я не понял.
— В смысле?
— В прямом. — Ситников придвинул чистый лист. — Перечисли.
Я стал перечислять.
Домкрат — то есть не домкрат, а порядок с исправностью инвентаря и список ответственных на стене. Кузнец в штате. Складской учёт. Нефтехозяйство. Положение о премировании. Транспортёр во втором корпусе. Крючки на комбайнах.
Он записывал.
Дописал и повернул лист ко мне.
— Семь.
— Семь.
— За три с половиной года семь вещей. — Он постучал по листу. — Это, между прочим, очень много. Я за двадцать один год здесь сделал одиннадцать.
— Вы считали?
— Я считал.
Он отодвинул лист.
— А теперь скажи, — продолжал Ситников, — сколько раз за эти три года ты упирался в то, где чинить нечего.
Я подумал.
— Три.
— Какие?
— Соловьиха. Мать с аппаратом. И вот это.
Ситников кивнул.
— Ну вот. Семь и три. Соотношение хорошее, тебе повезло.
— В смысле — повезло?
— В том смысле, что у меня наоборот.
И это была единственная фраза за весь тот вечер, которую он выговорил про себя не объясняя, — и он на ней остановился и дальше не пошёл, и я не стал спрашивать.
Я спросил другое.
— Владимир Гаврилыч. А с теми тремя что делать?
Он