Влад Силин - Монополия на чудеса
– Скорее, – просипел он. – В мой кабинет… Защитная чара… мой д… сть…
Последние слова утонули в треске. Колонна крошилась под ногами статуи, не давая опоры. Жить атланту оставалось считаные минуты.
Колени его задрожали и подломились.
Потолок пополз вниз, сминая статую фигуркой оригами. За миг до того, как нас накрыло, грандмастер выбросил вперед руку.
В воздухе повис угольный отпечаток пятерни с пылающими краями. Она расползлась, увеличившись в рост человека, и мы шагнули в нее – сперва Варечка, затем Людей и я.
За спиной яростно громыхнуло: коридор из которого мы выбрались, перестал существовать.
Вот он – кабинет магистра, святая святых Дверей Истени… Широкая двуспальная кровать, застеленная шелковой картой древнего материка Гондваны. У стены – книжный шкаф, полка с двадцатью книгами истинного мага[8], макет каравеллы «Санта-Мария». Вплотную к окну придвинут ореховый стол, инкрустированный мозаикой. На инкрустации – знаменитый костер Джордано Бруно, на котором тот сжег пришедших за ним инквизиторов. Да наш магистр еретик, оказывается… Остальные диковинки я оглядел вполглаза. Гобелен с «живым» звездным небом, редкая икона Белозонтичной Тары, коллекция масок театра Но.
Мы с Варечкой уложили магистра на кровать. Тому стало совсем плохо: изо рта и ушей капала кровь, кожа ссохлась пергаментом. Я погнал актрису искать аптечку, сам же уселся рядом с Людеем и принялся шаманить. Работа с биоэнергетикой манарам дается лучше, чем обычным людям, так что скоро магистр открыл глаза.
– Силен, сыскарь… – Он попытался улыбнуться. – Вот уж не думал, что ты до ордена докопаешься… Как ты сюда добрался?
– Работа такая. – Я осторожно вытянул из-под его спины покрывало и укрыл грандмастера. – У тебя тоже работка – не позавидуешь. Вот уж не думал, что ты «Музыку гор» знаешь.
– Это не «Музыка гор». – Людей прикрыл веки. – Это наше, новое… Студент мой придумал… «Якцуп-цоп» называется. Только у него опыта не хватило до ума довести…
Магистр попытался встать, но я не дал. Вышитая на покрывале Гондвана переливалась зеленым и коричневым шелком. Прообраз будущей Австралии потемнел от размазанной крови.
– Лежи, Станислав. Сейчас будем тебя лечить.
– Вот! – Варечка плюхнула на покрывало ящик с красным полумесяцем на крышке. – Аптечечка!
– Свари кофе, милая, – попросил Людей, морщась от боли. – Нам с детективом предстоит долгий разговор.
– Детективом?! – Голубые Варечкины глаза потемнели от обиды. – А как же… Он ведь сказал, что актер!
– Вся жизнь театр, Варечка, – отозвался я философски, – а люди в нем актеры. Шекспир сказал.
– Это немножечко неправда! – Она гневно топнула ножкой. – Имейте в виду: я теперь вас терпеть не могу! – И, презрительно задрав подбородок, отправилась варить кофе.
– Правильно мне Маша сказала, – вздохнул я. – Здесь меня все будут ненавидеть.
Аптечку Людей собирал загадочно. Несколько ампул родоптоксина, LSD, флакон с серебристой жидкостью (судя по весу – ртуть), четыре вида аква медичи (в просторечии – «тещино варенье»), цианистый калий.
– Слушай, у тебя что-нибудь для жизни есть? Или только яды?
– Круглая таблетка… самая большая…
– Ага, нашел.
– Ломай пополам. Только ровно.
Размерами таблетка напоминала крышку от банки с салатом. Но сломалась неожиданно легко, блеснув идеальным мраморным сколом.
– Теперь от верхней четвертинку… Четвертинку от этого, болван! От полной таблетки – восьмая часть!
– Такая сложная дозировка? – удивился я, протягивая обломок дзайану.
– Еще бы, – буркнул тот. – Это панацея[9], один из аспектов философского камня. Половина таблетки помогает от мигрени, другая – от геморроя. Четверть лечит рак или простуду… но это в зависимости от какой половинки ломали. Осьмушка от половинки – тонизирует. От четвертинки – избавляет от похмелья. И так далее.
– А заранее расфасовать?
– Нельзя. Силу потеряет.
С величайшей осторожностью Людей проглотил лекарство. Разжевывать боится, догадался я. Чтобы во рту вдруг в слабительное со снотворным не превратилось или во что похлеще.
Подействовала панацея быстро. Щеки Людея порозовели, дыхание выровнялось. Перестали дрожать пальцы. Он поерзал в кровати и уселся, привалившись к стене.
– Не хватит надолго, – с сожалением отметил он. – Панацеи от смерти еще не придумали…
– А ты уж помирать собрался?
Маг криво усмехнулся:
– Надорвался я, братка… Сила – она штука такая. Много, много… ан раз – и нет ее вовсе. Я ведь запредельные чары держу. Одна «Мой дом – моя крепость» чего стоит… Да и «Як-цуп-цоп» силы до сих пор тянет… – Он свесил руку к полу и принялся рыться под кроватью. Достал тетрадь в коленкоровой обложке и протянул мне. – Это в ковен передай. Тут мои наработки по магии.
Я запихнул тетрадь за ремень джинсов. «Мой дом – моя крепость», значит… Теперь понятно, почему кругом хаос, а здесь хоть бы стеклышко звякнуло. Нас хранит самая сильная защитная чара дзайанов.
Сидел Людей неудобно. Я осторожно приподнял его за плечи и подложил под спину подушку.
– Ребенка-то зачем в свои игры втравил? – недовольно поинтересовался я.
– Ты про Артема?
– Кого ж еще?.. Маги тебе мешали, ясно. А ты их руками пацана убрал.
– Что б ты понимал, манар… Миру грозит опасность. Теперь все средства хороши.
При этих словах я поскучнел. Старо, знакомо… Сейчас выяснится, что дзайаны погибли для их же собственного блага и Людею задолжали огромное спасибо.
– Не веришь… – кивнул грандмастер. – Что ж, твое право. Мерзко уходить из жизни подлецом… Так ведь не изменишь уже ничего.
– А ты расскажи. – Я заглянул магу в глаза. – Чем, например, мешал миру старый чудак-огородник? Учитель? Остальные дзайаны?
На лице мага застыла удивленная гримаса.
– Никогда нельзя недооценивать людей, – признал он. – Что ж, слушай. Мне все равно недолго осталось. – Он помолчал, собираясь с мыслями, потом спросил: – С теорией поводков ты, надеюсь, хотя бы в общих чертах знаком?
Я отрицательно покачал головой.
– Плохо… Но ладно, попробуем. Представь себе лежащий на столе кусок хлеба.
– В смысле?
– В прямом. Напряги воображение.
Я попытался. Ничего не вышло. Я прекрасно чувствовал стол, все его шероховатости и червоточинки, но добавить к реальности хоть что-нибудь оказался не в силах.
Неслышно вошла Варечка и плюхнула на столешницу поднос с кофейником. Чутье манара подсказывало мне, что кофе она пересластила, что одна из чашек искусно склеена, а в кофейнике – утоплена ложечка.