Валидуда Анатольевич - На задворках галактики

Абориген лежал мертвее мёртвого, широко раскинув руки, из его груди, под углом в градусов тридцать, торчал, слегка покачиваясь, карабин. И именно к карабину, протягивая руки, почти доковылял раненый в ногу последний абориген. Максим подобрал копьё. В рукопашном бою для него оно было ничем не хуже.

Звук выстрела заставил его машинально пригнуться. Стрелял очухавшийся крепыш. Последний живой чёрт валялся на спине и прямо по человечески ошалело пялился на Максима, держась за простреленную, повторно раненую ногу. Они секунд пять изучали друг друга, не шевелясь. Крепыш тоже застыл.

— Иди домой, сука!!! — гаркнул Масканин, угрожающе замахнувшись.

Существо взвизгнуло и опрометью припустилось на трёх конечностях прочь.

— Целился в грудь, а попал в ногу, — сказал крепыш, когда Масканин подошёл к нему. — До сих пор искры в глазах. Зачем ты его отпустил?

— Зачем убивать, если можешь оставить жизнь?

— Обделался он, кажется, — крепыш нервно рассмеялся. — Или мне показалось?

— Все они… уп-пукались…

Когда Максим вернулся за карабином, то неожиданно долго провозился с застрявшим в рёбрах штыком.

Протекло с полчаса в напряжённом ожидании. Но не слышно было в округе никаких подозрительных звуков. Может быть людей оставили в покое, а может и некому больше было их тревожить. Беглецы покинули холм и довольно скоро набрели на небольшой, уходящий в глубь болота полуостров.

Здесь и решили заночевать. Расположение прямо идеальное — всего один подступ, обороняться, в случае необходимости, и проще, и легче. Масканин принял часы, как всегда по успевшей сложиться традиции, он дежурил первым. Засёк пять часов на отведённый товарищу отдых, потом накинул ещё полчасика. Ночи за последние дни становились заметно длинней.

Отдежурил своё, (на деле героически борясь со сном), постоянно вслушиваясь и всматриваясь во всё казавшееся подозрительным. Нынешнее дежурство для него выдалось нервозным, о чём бы ни думалось, мысли то и дело возвращались к аборигенам. Всё ж таки эти края для них родные, того и гляди, выследят и попытаются, пользуясь темнотой, отомстить. А ночью многое кажется подозрительным, если есть повод подозревать, тут стоит только дать волю фантазии, тогда любой шорох, любое колыхание обрастают злобными, неустанно следящими тенями. Не зря крепыш однажды сетовал, что его иногда так и подмывало пальнуть в неведомое чудище для верности. И не палил только из страха случайно себя выдать стрельбой. Что и говорить — набегаешься за день, вымотаешься, о велгонцах, опять же, надумаешься, от этого нервы у кого угодно могли сдать. Да и флегматиков среди них не оказалось.

Масканин отдал часы и начал моститься в нагретую лежанку со словами:

— Засекай, Михалыч, пять с половиной. Ночи длинней стали. Оно-то, конечно, можно и подольше подрыхнуть, но вставать будем до рассвета.

Крепыш кивнул, прогоняя зевоту, пожаловался:

— Ночи всё длиннее и холоднее. Замёрз я и курево кончилось… На, если хочешь, глотни на сон грядущий. Глядишь, потеплей будет.

Максим глотнул самогона, зная, что теплей от него на самом деле не станет, отдал флягу и, ещё не коснувшись головой нагретой земли, провалился в сон.

На утро просыпаться не хотелось вовсе. В теле как будто совсем не осталась тепла, руки и ноги с трудом разгибались. Обманчиво казалось, что лежанка — это то единственное, что подпитывает тело последним теплом. Но, хочешь — не хочешь, вставать надо. Да и будь возможность поваляться подольше, можно было запросто если не окоченеть, то крепко застудиться. Это утро, пожалуй, первым выдалось таким холодным.

И это же холодное утро стало первым после приснившегося приятного сна. Не просто приятного. Во сне он увидел свой дом, такой родной, до замирания сердца знакомый, полный детских впечатлений. Во сне он ходил мимо каменных стен, трогал их руками, заглядывал в широкие, с настежь открытыми ставнями, окна. Играл с носившимся следом чёрным мохнатым псом. О чём-то разговаривал с отцом, восседавшем в излюбленном кресле-качалке на веранде, да курившим неизменную трубку с коротким прямым мундштуком. Делал что-то ещё, несомненно, приятное, сейчас уже, после пробуждения, неразличимое. Он порадовался, что его память, пускай и маленькими шажочками, стала возвращаться. А это всегда приятно, как не крути.

Покидали полуостров до рассвета. Повезло, что тумана не было, сумрак почти истаял и видимость была неплохой. Когда же солнце показалась за дальними верхушками деревьев, небо, как по традиции, начало затягиваться дождевой хмарью. Вскоре на землю хлынул обложной дождь.

Последующие дни были ничем не примечательны, походили друг на друга как близнецы. Не случалось встреч с аборигенами, не попадались животные, лишь дожди, бесконечные переходы и короткие привалы на отдых. Беглецы уже давно втянулись в такой ритм, покрывая теперь за день гораздо большее расстояние. Почти зажившая рана крепыша больше не беспокоила.

И всё было бы, может быть, хорошо, если бы однажды не кончилась тушёнка. Переход рациона на одни галеты и воду не способствовал хорошему настроению. Уже на третий день усталость стала накапливаться быстрей, в голове и животе появлялись голодные боли, от которых беглецы медленно зверели. И вода, как её не экономь, очень скоро обещала показать дно в последней фляге. Не было заметно зверья в округе, то ли попряталось издалека завидев людей, то ли не водилось его поблизости. Не попадалось и источников воды, из которых можно бы было попить, не опасаясь умереть в мучительных корчах. Словом, с каждым днём настроение беглецов становилось всё мрачней и мрачней.

Однажды, впрочем, попался на глаза неизвестный зверь, напоминавший чем-то карликового, не выше колена, дракончика, покрытого грязным взъерошенным мехом. Но дракончик очень шустро юркнул в ближайший водоём и на все выстрелы упорно не желал всплывать в виде услужливой, готовой к вылову тушки.

Столь неудачная попытка охоты лишь раззадорила крепыша и он уговорил устроить засаду у следующего попавшегося на пути болотца. Несколько часов ожидания прошли впустую, ни один зверь не соизволил показаться, даже звуков, характерных для жизнедеятельности болотных обитателей, не раздавалось.

Плюнув на засаду и перебив голод галетами, люди продолжили путь.

День за днём положение беглецов ухудшалось. Вода кончалась, охота не ладилась, галеты, хоть и не кончались пока, но ими одними силы поддерживать оказалось невозможно. И когда после очередного привала Масканин рассмотрел вдалеке нечто напоминающее висящую на деревце каску, дурное настроение обогатилось новым всполохом мрачных мыслей.