"Фантастика 2026-207". Компиляция. Книги 1-25 - Елена Шатилова
Повелительница сделала шаг вперёд — и теперь её лицо оказалось полностью в свете факелов. Тени, так старательно прятавшие её черты, рассеялись, обнажив то, что до этого таилось в полумраке.
Глядя на Дамира, Эдир вдруг почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Ему показалось, будто перед ними не живая женщина, а призрак — тот самый, что приходит к людям не для того, чтобы утешить, а чтобы напомнить о старых долгах и несделанном.
— Ты?! — выкрикнул Дамир, и голос его сорвался, став чужим, ломким, как сухая ветка под ногой. — Нет… Ты ведь умерла! Этого не может быть… Ты мертва!
В этих словах не было гнева — только отчаяние человека, столкнувшегося с чем‑то, что ломает саму основу реальности. Он смотрел на неё так, будто надеялся, что если будет смотреть достаточно долго, она растает, растворится в воздухе, окажется игрой света и страха. Но она не исчезала. Она стояла здесь — настоящая, твёрдая, живая. И от этого становилось только страшнее.
***
Анна с мрачным наслаждением вглядывалась в искажённое страхом лицо Дамира. Как долго она ждала этого мгновения — годами, ночами, когда в тишине к ней возвращались старые обиды, острые, будто осколки стекла. Когда‑то, в другой жизни, она была влюблена в этого человека, верила каждому его слову, каждой улыбке. Теперь он не вызывал в ней ни капли тепла — лишь холодную смесь жалости и презрения. Сидящий прямо на полу, лишённый всякой гордости, он казался ей жалкой тенью того мужчины, которым когда‑то притворялся.
В этот миг Анна будто вернулась в прошлое — в кабинет своего отца, где когда‑то она сама сидела на полу, с мольбой и надеждой глядя на жениха. Тогда в её глазах ещё жила вера, а теперь в них плескалась только горькая правда.
Она наблюдала за Дамиром, не замечая, каким ошеломлённым, почти оцепеневшим взглядом смотрит на неё Эдир. Второй принц никогда прежде не видел принцессу Иррилии и не мог знать, что перед ним — бывшая наречённая его старшего брата. Он переводил взгляд с Дамира, без конца повторявшего: «Этого не может быть», — на Повелительницу и обратно, но вмешиваться не рисковал: воздух в зале стал тяжёлым, густым, словно перед грозой, и любое неосторожное слово могло вызвать бурю.
— А ты и рад был услышать, что твоя бывшая наречённая умерла, — проговорила Анна, и в её голосе не осталось ни следа былой нежности, только сталь. — Через сколько ты женился? Полгода? Год?
Под этим всё ещё не верящим, застывшим взглядом Дамира Анна подошла к Рошане. Та, ещё недавно сыпавшая угрозами и проклятиями, теперь не могла выдавить ни слова. Сжавшись, она смотрела на Повелительницу с диким, животным страхом, будто перед ней стояла не женщина, а сама смерть. Анна усмехнулась — усмешка вышла горькой, почти болезненной.
Её взгляд скользнул к вырезу платья Рошаны и замер на небольшом медальоне на простой серебряной цепочке. На первый взгляд — ничего особенного. Но Анна узнала его с первого взгляда, едва увидев. Сердце её на мгновение сжалось, будто кто‑то стиснул его ледяной рукой. Это был её медальон — подарок отца, герб королевского рода. Тот самый, который Чоксо снял с её шеи, когда они бежали от работорговцев, когда мир рушился вокруг, а впереди была только тьма.
— Откуда он у тебя? — спросила Анна и дрогнувшей рукой коснулась украшения.
Рошана вздрогнула, когда пальцы Повелительницы слегка задели её кожу. Она по‑прежнему не могла вымолвить ни слова, только смотрела широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.
— Я задала вопрос, — твёрдо повторила Анна, и от этой твёрдости по залу будто пробежал ледяной сквозняк.
— Э‑это п‑подарок отца, — заикаясь, ответила наследная принцесса.
Повелительница рассмеялась — резко, отрывисто, и от этого смеха Рошана вжала голову в плечи, словно хотела стать меньше, исчезнуть.
— Снять с трупа украшение и подарить собственной дочери, — процедила Анна, и в голосе её звенела ненависть, холодная и отточенная, как лезвие клинка. — Поступок в духе Аджерхана. И всё же это принадлежит мне.
Одним резким движением она сорвала цепочку с шеи принцессы, невольно оцарапав кожу. Рошана охнула от боли и неожиданности, и по её щекам побежали слёзы.
— Скажите, ваше высочество, — обратилась к плачущей девушке Анна, и голос её стал почти ласковым, отчего от этой ласковости становилось ещё страшнее, — как вам жизнь с Дамиром Сойрэном? Вы любите его? Наверняка. Он умеет очаровывать сладкими речами. Говорил ли он, что влюбился в вас? Что думал лишь о вас? Что мысли о вас не покидали его с самой первой встречи? По вашим глазам вижу, что я попала в цель.
Анна вновь обернулась к молчаливому, словно окаменевшему Дамиру.
— Когда‑то то же самое он говорил и мне, — продолжала она, и казалось, что теперь она уже не могла остановиться: вся боль, весь гнев и горечь, копившиеся годами, наконец прорвались наружу, требуя выхода. — Я повелась на эти сладкие речи и поплатилась за это. Едва я перестала представлять для него хоть какую‑то ценность, Дамир, мой любимый Дамир, бросил меня. Выбросил, как ненужную вещь. То же самое, моя дорогая Рошана, ждало и вас.
Принцесса покачала головой, будто пыталась отогнать эти слова, как назойливых мух.
— Нет, — вдруг твёрдо сказала она. — Дамир никогда не поступил бы так со мной. Он любит меня и наших детей!
Несмотря на страх, она не хотела верить словам этой чужачки. Всё, что та говорила о Дамире, не могло быть правдой — просто не имело права быть правдой.
Анна снова рассмеялась, но теперь в этом смехе не было ни веселья, ни даже злорадства — только усталость человека, которому