ЛЮМО - К. Велесмайская
Последнее слово бласт словно выплюнул с издёвкой, содрогаясь в шакальном приступе то-ли смеха, то-ли чиха.
– Акам, ты можешь помочь? Она сбежала? – Ао не чувствовал угрозу, скорее, ярый интерес.
«Пойма-ана. И не жела-ает, чтобы я вмешива-ался. Её отец прика-азал помога-ать. Зачем созда-авать препятствия?»
– Её отец?.. Ао, кажется, мы пропустили что-то важное.
– Я сидел за решёткой.
– А я следил, чтобы тебе вовремя выдавали паёк!
– Оттого ты так исхудал? Свой отдавал? – смуглая рука потрепала красную макушку. – Я рад, что ты в порядке.
Друзья обнялись.
«За-а-акончили? Я ухожу».
– Стой! – осмелел Кагай. – Почему вы нападаете на людей?
– Кага…
– Нет, пусть объяснит!
«Семья».
Акам нырнул в прореху, и исчезла знакомая вонь. Теперь Ао точно мог определить: так пахли пожары, когда под пламенем трещат ветки, мох, стволы деревьев… Выделяя химические элементы. Эта природная гарь преследовала его на каждом поле боя, ориентировала на заклятых врагов.
А сейчас один из «них» спас его, Кагая и помогал Найре. Мир слишком быстро менялся, нельзя было оставаться в неведении и тем более посреди глуши, рискуя замёрзнуть насмерть.
– Нам нужна помощь. Пойдём, в пригороде есть человек от Японии. Он нас выведет. Закрой лицо капюшоном, думаю, нас ищут.
До ветхого домика на окраине они добрались спустя полтора часа, еле шагая против порывов. Замёрзшие, со стёсанными губами и багровыми щеками. Конечности окоченели и стали ныть пульсирующей болью. Дверь им открыл незнакомый усач: позади висели рыболовные снасти, сети и несколько гарпунов. Висели давно, но пылью не покрылись.
– Карп всплывёт к свету? – с надеждой спросил Ао.
Мужчина в скромной одежде долго рассматривал его, переводя свой равнодушный взгляд на Кагая. Трое молчали. Наконец хозяин лачуги отступил, приглашая гостей внутрь на японском:
– Карп и есть свет. Заходите скорее, вся страна на ушах, но лодка всегда была готова.
○●○
У продуктового ларька, выкрашенного в сине-белый цвет, собралась недовольная толпа. Раньше здесь была «Союзпечать», но в посёлке газеты чаще клали в печь, нежели читали. Ничего хорошего сейчас не писали, а вот аппетиты людей не уменьшались: нехватка продовольствия породила бесконечную борьбу за любой ошмёток земли, кусок хлеба или баночку варенья.
В окошко снова сунулся красный нос. Остальное лицо было закутано в платок.
– Свет, дай буханку в долг.
– Люд, иди отсюда! Ты мне прошлые долги ещё не отдала. Знаю я, что закуску себе выторговываешь. Иди с богом!
Обозлённая Людмила ощущала тычки в спину: толпа торопила, грозила расправой. Продуктовый ларёк работал по определённым дням. Целые семьи ждали нового завоза.
– Свет… Хочешь, я на колени встану? Я встану! – истерично завыла Людмила, хватаясь за кончик платка. – Задушу себя прям тут! Хочешь?!
– Нахалка ты! Не стыдно тебе на людях так позориться? Тебе же Володька дал работу, а ты подворовывать начала.
– Не мне дай, так этой! – она дёрнула тоненькую ручку в задрипанной дублёнке с большими пуговицами. – Ради бога!
На продавщицу смотрела пятилетняя Аника, покрытая детским румянцем. Девчушка медленно шевелила губами и пыталась вернуть ручку на место: так было больно. Но мать держала крепко. Вот-вот поднимет в воздух крошечное тело.
За ларьком стоял знакомый Анике дяденька, одетый во всё чёрное. Крошка помахала ему и получила в ответ четыре ярких свечения из миндалевидных глаз. Освободившись из хватки, благо мама отвлеклась, Аника пошла к нему. Ботинки на два размера больше, украденные, ходить в них было нескладно. Аника упала и тихонько захныкала.
– Куда! – Людмила подбежала и схватила дочь за спину, таща назад.
– Хочу к па-а-апе! Па-а-апа! – плач усиливался.
– Замолчи! Нет тут твоего папаши!
– Па-а-апа! Па-а-апа тут! Хочу…
Не выдерживая криков, осуждения продавщицы и собравшихся поселковых, Людмила рыкнула и, быстро выхватив скупо отданную половину буханки с кусочком масла, рванула прочь, другой рукой волоча ревущий комок грязно-коричневого цвета.
Завернув на другую улицу, Рахманова выдохнула и стала лупить Анику по попе, наказывая никогда больше не говорить об отце. Каждый шлепок был наполнен неподдельной злобой, отчуждением. Малышка скривила тонкие губки, раскраснелась и ревела, лёжа на земле.
У уха послышался лязг, который смешался с детской истерикой.
Найра проснулась