Нулевой архетип - Ольга Куран

– Это могло ее убить! – возмутился Дейн.

– Так же, как и дорога сюда, сын мой. Жизнь так устроена – почти все что угодно может нас убить.

– Я хочу, чтобы вы ушли. Вы мне неприятны.

Атрес ожидал отповеди, но, видимо, Реннар решил не тратить время на Дейна.

– Хорошо. Рад был знакомству. Перед тем, как улетать, «Алая дева» сделает для вас прореху в Грандвейв. Постарайтесь пройти, прежде чем она затянется.

– Мы успеем, – заверил его Атрес.

И не стал останавливать, когда Реннар повернулся уходить, не стал благодарить за помощь. В конечном счете, именно Реннар частично был виноват в том, как сильно пострадала «Сильверна».

– И это все? – спросил Дейн в спину священнику. – Вы сделали, что хотели, и просто продолжите жить дальше?

Тот остановился и обернулся с улыбкой.

– Я слуга божий, сын мой. Я продолжу служить.

– Вы служите только себе.

Реннар фыркнул, словно ситуация и слова Дейна его позабавили.

– Если вам потребуется исповедаться или получить утешение, вы найдете меня в Храме Колеса в Цитадели.

– Я не стану вас искать. Мне не нужны ни ваши исповеди, ни утешение, ни…

– Хватит, Дейн, – прервал его Атрес. – Вы собирались уходить, Реннар. Не останавливайтесь.

– Как скажете, сын мой. Джек, вы идете?

Атрес думал, что тот откажется: схематик, бывший схематик, неотрывно смотрел на лицо Кейн и молчал. Ни Атрес, ни Реннар не мешали ему делать выбор.

– Да, иду, – ответил Джек и пошел прочь.

* * *

Кейн снилась Эрика – тот последний, ослепительный момент, когда мозаика превратилась в единую неделимую картину и рисунок схемы завершился.

Ей снилось, как рождались новые линии Земли, как каналы спирита текли друг к другу, здоровые и сильные, и песнь звучала ровно и глубоко. И так сладко щемило в груди от каждой ноты.

«Я вас слышу, – сквозь сон думала Кейн, – я слышу вас, Эрика».

Ей снилась точка смещения в ладони. Шестеренки резали руку, раскрываясь и опадая стальными лепестками.

Ей снилась боль: правильная и счастливая.

Испытание завершилось. Кейн снилось, как расходились пути, оставляя перекресток позади.

«Иди, – шептала ей песнь Земли голосом Эрики. – Иди вперед».

Оставался один-единственный шаг наружу.

Кейн его сделала.

И проснулась.

* * *

В комнате, в ее старой комнате на «Трели», шторы были открыты, и сквозь круглое окно лился пасмурно-серый свет. На прикроватной тумбочке стоял поднос с фруктами, единственное красное яблоко на нем казалось неестественно ярким, будто нарисованным.

Кейн повернула голову, зацепилась за него взглядом, и Мираж колыхнулся под поверхностью предметов, проступил на них невидимой пеленой. Кейн отвернулась и убрала точку смещения.

В комнате было холодно и очень тихо. Все вокруг казалось далеким, выцветшим: старая деревянная мебель, тяжелые темные портьеры, окно. Именно в тот момент Кейн отчетливо осознала, что вернулась в обычную свою жизнь. Нужно было делать глубокий вдох и разбираться с повседневными проблемами, скучными и несмертельными. Или не разбираться, а зарыться с головой под одеяло и проваляться в кровати еще пару часов, зная, что это ничего не изменит.

Рядом с подносом на тумбочке, поблескивая медным боком, стоял колокольчик, и можно было позволить себе медлить и не звонить, не говорить никому, что очнулась.

Все равно никто бы не узнал.

За окном пролетела птица. Кейн уловила росчерк крыла и почувствовала себя дома.

Она все-таки протянула руку и позвонила в колокольчик. Тело слушалось легко, словно Кейн проснулась после обычного сна. Мелодичный звон наполнил комнату и чем-то неуловимо напомнил смех Эрики.

Перед глазами как наяву встали последние моменты в узле – потоки спирита и трансформация схемы, громадные светящиеся крылья в небе… Но в коридоре раздались быстрые шаги, и Кейн заставила себя сосредоточиться на настоящем. Она села на постели и аккуратно поправила одеяло.

Дверь отворилась. Первым в комнату зашел доктор Лейбер, за ним Атрес.

Лейбер выглядел как в их последнюю встречу, вплоть до монокля и старого докторского саквояжа, и Кейн еще отчетливее ощутила, как много изменилось для нее лично. Она казалась себе старше, словно прошло несколько лет.

Наверное, это коснулось не только ее, возможно, это случилось со всеми, кто побывал рядом с узлом.

У Атреса на висках серебрилась седина. Он ничего не сказал, просто кивнул Кейн и отошел в угол, чтобы не мешать доктору.

– Рад видеть, что вы очнулись, Аннет.

Лейбер подошел ближе, аккуратно запрокинул голову Кейн и заглянул в глаза, проверяя зрачки. Она чуть повернулась, чтобы ему было удобнее.

– Я снова напугала вас, Адам?

– Это вошло у вас в дурную привычку.

Руки у него были сухими и прохладными, уверенными. Кейн чувствовала себя в безопасности, и после всего, что случилось под Грандвейв, это само по себе было странным. Она посмотрела на Атреса, пытаясь определить, испытывал ли он нечто подобное, но тот выглядел как обычно – сдержанным и равнодушным.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Лейбер.

– Нормально. Лучше, чем в прошлый раз.

Не было ни истощения после перерасхода спирита, ни слабости – должно быть, прошло достаточно времени, и Кейн успела восстановиться.

– Как долго я была без сознания?

Ответил ей Атрес:

– Четверо суток.

– Извините, что отключилась. Я оказалась вам не слишком полезна.

– В конечном итоге я получил все, о чем мы договаривались, – отозвался он. – Ваша часть контракта выполнена. Свою я тоже исполню.

Он говорил безразлично, но от его слов в груди разливалось тепло. От мысли, что все было не напрасно, что платформа будет спасена, что Линнел не придется терять свой дом.

– Сейчас «Трель» стабильна, – продолжил Атрес. – Ремонтной команде удалось поднять ее на двести метров над уровнем Грандвейв, это хорошая высота. На днях прибудут новые двигатели и детали для очистительной системы.

Кейн улыбнулась.

– Должно быть, Линнел не знает, за что хвататься.

Атрес не ответил, и Кейн краем глаза заметила, как помрачнел Лейбер.

– Вам не стоит обсуждать это сейчас, Аннет. Вы только пришли в себя. Сначала вам нужно восстановиться.

Тревога царапнула внутри, и Кейн нахмурилась.

– Я в порядке, Адам.

Если состояние Линнел ухудшилось за это время…

– Я ваш врач и настаиваю, что сейчас не нужно обсуждать дела.

Лейбер угрюмо смотрел на нее, и она уже знала, что не услышит хороших новостей.

–