Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

— Аркадий Платонович!

Свиридов стоял на крыше в полный рост и махал рукой.

— Живой! Дышит ровно, а добудиться не могу!

— Кровь⁈ — крикнул Соколов, не оборачиваясь.

— Нет ничего! Ни ссадины! Винтовка при нём, патрон в стволе!

— Лапин, помоги Свиридову. Снимите Гурова вниз.

Лапин пошёл к лестнице.

— Позже, — сказал Соколов уже мне.

И прибавил ещё.

Второй нажим пришёл не ровно, а толчком, и следом сразу третий. В затылке стало тесно, по вискам пошло давление, моё правое веко задёргалось само по себе.

Тепло между лопаток шло и шло.

Ну сейчас точно кончится.

Не кончилось.

— Ты соображаешь, что делаешь? — Соколов сказал это громче, чем говорил за всё утро, и тут же вернул голос на место.

Ещё нажим. Потом пауза длиннее нужного.

Он остановился.

— Думал, ты уже пустой, — сказал Соколов. — Я тебя померил, когда ты вышел из-за угла. Шестая часть. А ты стоишь уже третью минуту. Ты, Воронов, человек с сюрпризами.

Вот оно.

Он померил меня. Её он не померил.

Анна стояла у меня за спиной и до этой минуты не существовала ни для одного щупа на этой улице. Медальон ближнего круга даёт не щит: щит видно, щит — уже ответ. Он прозрачен. Соколов прошёл сканом по улице трижды и трижды прошёл сквозь неё, а подумать на девушку не мог, ведь она всю дорогу была очень слаба.

Санька моргнул. Один раз, медленно, не вовремя, но по-человечески.

Подошёл Волков.

Друг встал сбоку вполоборота, спиной к арке, и заговорил, словно хотел по-соседски стрельнуть у меня бутылку вина.

— Игорь, ты его не переиграешь. Ты сам это знаешь.

— Про Гену ты доложил?

— Конечно.

Он посмотрел на меня так, будто я спросил, надо ли платить за электричество.

— В тот же вечер, как вернулись. Игорь, это работа. Я её делаю восьмой год, с тех пор как мы с тобой выпустились.

— Гена собирает мотоциклы. Он тут никого пальцем не…

Соколов навалился всей массой, и я ушёл в помеху целиком, до последней капли.

Волков ждал.

Я продолжил через два такта.

— … не тронул.

— Пока не тронул, — Димка пожал плечами. — Игорь, их прорва. И каждый — мина, и непонятно, как она рванёт. Ты же в пирамидах видел.

— В пирамидах командовали здешние. Красный балахон родился в этом мире и вырос в нём. Тебе что, наставник не говорил?

— Да, этот местный. А остальные?

Он поправил меня, как будто мы сейчас сидели на кухне и попивали уже третью кружку. Не спорил и не давил, просто выправил цифру.

Я знаю это лицо двенадцать лет. С того момента, когда мы с ним впервые сцепились в училище, но потом постоянное соперничество перешло в дружбу. И такое выражение у Волкова я видел, только когда он три раза подряд проигрывал мне заезд от Фонтанки до Гатчины и отдал бутылку, не торгуясь. Он не оправдывался. Он ждал, когда я соглашусь.

— Ты по Гене рапорт писал или на словах?

Соколов ушёл вбок и попробовал снизу. Я закрыл низ, потерял верх, вернул верх и полсекунды не слышал ничего вообще.

Волков дождался.

— На словах, — сказал он. — Рапорт напишет Аркадий Платонович по возвращении.

Соколов пошёл ниже, под мою помеху, и я опустил её следом. Тепло в спине шло ровно, и это уже не удивляло, а мешало: к такому привыкаешь за минуту, а отвыкать придётся сразу и насухо.

— Аркадий Платонович, — сказал я. — Расстегнитесь.

— Что?

— Тридцать четыре в тени, а мы с вами на солнце стоим посередине улицы. Перегрева вы не чувствуете, потому что источник занят другим.

Соколов кивнул, расстегнул верхний крючок, потом остальные, снял плащ и перекинул через левый локоть. Так, как носил всегда, сколько я его знаю.

На эти три секунды он ушёл в движение целиком, и помеха встала свободно.

Санька перенёс вес на левую ногу и вытер подбородок запястьем.

— Игорь, мой наставник не злодей, — сказал Волков, не поворачивая головы к Соколову. — Аркадий Платонович — лучший из всех, кого я видел в инквизиции, и он сейчас делает работу. А ты встал на пути и жжёшь себя досуха непонятно за что.

Волков повёл глазами к микроавтобусу.

За стеклом сидел Гена, он смотрел прямо перед собой. Потом сглотнул. Сглотнул так, что даже я заметил.

— Не понимаю, зачем ты с ними нянчишься, — сказал громко Волков, чтобы в машине было слышно каждое слово.

— А это, — я показал глазами на Саньку, — и есть работа избавителей от скверны.

Волков не ответил, но и не возразил.

За опущенным стеклом Гена медленно отвёл взгляд и стал смотреть в пол.

От дома напротив, от нижней ступени пожарной лестницы, двигались трое.

Лапин со Свиридовым несли Гурова: один под мышки, второй за ноги, и голова у Гурова висела и качалась на каждом шаге. Винтовку тащил на ремне Свиридов, закинув её на плечо.

— Аркадий Платонович, — Лапин заговорил ещё на ходу, с середины улицы. — Он не ранен. Его выключили.

— Как выключили?

Свиридов пожал плечами.

— Воронов, а где Черкасова? Она разве не за тобой в отделение пошла? — спросил Соколов.

— Я её… — начал было Лапин, но отвлёкся на шум.

По дороге прямо на нас нёсся фургон. Серый, из тех, что развозят по лавкам товары. Мотор на третьей, на самом верху. Не сбрасывает.

Сто метров.

Он вышел на середину и выровнялся.

Восемьдесят.

Не на микроавтобус, а именно на нас.

Тормоза у такой машины спереди слабые. Чтобы встать со ста метров, педаль жмут уже сейчас.

Педаль никто не жал.

Ершов шагнул с тротуара и поднял руку. Фургон не сбросил, и Ершов встал обратно.

Шестьдесят.

Лапин со Свиридовым опустили Гурова прямо на тротуар.

Трое инквизиторов взялись за водителя разом. Соколов не взялся. Он держал Саньку и не отпускал. Я поймал это спиной: так чувствуешь на пассажирском, когда водитель выбрал неправильную передачу.

Работали ребята грамотно. Все разом пытались продавить волю водителя. На обычном шофёре это заняло бы полторы секунды.

Фургон шёл ровно.

Сорок.

Водитель оказался с хорошей ментальной