Принцесса без лица. Том 1 - Ирина Мур

Хуже всего - воспоминания о ее голосе. Стоило представить, что тихие команды, которые она весь день отдавала мне на площадке, относятся не к положению меча и не к счету, как остальное воображение делало само.

На следующее утро я приходил на съемки, видел настоящую Эгву с чашкой кофе или сценарием в руке и некоторое время старательно не встречался с ней глазами. Потому что ночью эта же женщина в моей голове вела себя так, что нормальный мужчина после подобного испытывает при встрече хотя бы неловкость.

На четвертый день Эгва поймала меня.

- У тебя глаза болят?

Я чуть не подавился водой.

- Нет.

- Тогда почему на меня не смотришь?

- Смотрю.

- Сейчас - да.

И ушла.

После этого я минут пять пытался решить, способна ли она догадаться, что со мной происходит. Хотелось верить, что нет. Потом я вспоминал, как хорошо она замечает движение, напряжение мышц и изменения дыхания. Верить становилось значительно труднее.

Сцену после смерти короля снимали ближе к концу четвертого дня. До этого момента я думал, что самое сложное в нашем поединке - физика.

Оказалось, нет. По сценарию Эгва наносила смертельный удар, некоторое время оставалась на теле убитого врага, не в силах подняться, потом снимала с него шлем и видела лицо человека, которого когда-то любила.

Мое лицо. Точнее, лицо того самого юноши - сида из сада, только взрослое, с придуманной ею татуировкой.

Первый дубль испортили из-за света. На втором я слишком рано расслабил руку. На третьем все получилось. Я лежал неподвижно. Забрало шлема закрывало почти весь обзор, поэтому видел только кусок неба декорации и свет.

Эгва вытащила мечи. Потом ее руки легли на мой шлем. Она сняла его. И посмотрела.

Я знал, что сейчас будет. Видел репетицию. Мы разбирали движение, оператор показывал точку, куда смотреть. Но все равно оказался не готов.

Лицо Эгвы изменялось медленно. Сначала она просто узнала. Это было видно настолько ясно, что на мгновение я сам почти поверил: повелительница фери действительно только сейчас увидела под шлемом человека, которого потеряла много лет назад.

Потом пришел ужас. Не театральный. Она смотрела на мое лицо так, словно все поле вокруг, победа, собственные раны и оставшаяся армия внезапно перестали существовать.

Рот дрогнул. Дыхание сорвалось. Она подняла голову. И закричала.

Я слышал Эгву на концертах. Слышал, как ее голос проходит через огромный зал без видимого усилия.

Этот звук был другим. Никакой музыки. Никакой красоты, которую можно оценивать. Крик ударил в тело так, что у меня свело живот.

На площадке никто не шевельнулся.

Я лежал мертвым по сцене и смотрел на нее снизу вверх, хотя должен был не двигать даже глазами, и на несколько секунд совершенно забыл, что Эгва сейчас играет.

Не потому, что плохо понимал профессию. Потому что так не должно было получаться. Так кричат, когда из человека вытаскивают что-то живое.

Команда «снято» прозвучала с запозданием. И Эгва тут же замолчала. Мгновение еще сидела на мне, опустив голову, потом совершенно спокойно встала. Через минуту уже обсуждала с оператором, достаточно ли долго камера держала ее лицо.

Я продолжал лежать. Помощница режиссёра клипа подошла и посмотрела сверху.

- Рейд.

- Что?

- Можно оживать.

Я сел.

- Она всегда так?

Она поняля, о чем я.

- Да.

- Отлично.

- Привыкай.

Не получилось.

Пятый день закончился совсем другой сценой. По сюжету все происходило уже после битвы, над спящими детьми в разрушенном храме. Эгва была в светлой одежде, напоминающей одеяние древней жрицы, на мне - темная, тяжелая ткань с золотыми украшениями. Никаких доспехов, крови и оружия. Волосы ей оставили распущенными, и одной этой детали оказалось достаточно, чтобы у меня снова возникли проблемы, которые я за предыдущие четыре дня научился хотя бы частично контролировать.

Но довольно быстро стало понятно, что в этой сцене от нас требуется совсем не сексуальность.

- Здесь главное не поцелуй, - сказала Эгва, пока оператор выставлял камеру. - Его вообще не будет.

Я посмотрел на разметку возле лежащих детей.

- Тогда что?

Она на секунду задумалась, подбирая слова.

- Они уже всё потеряли. Убили друг друга, погубили своих людей, прожили эту историю до конца. А здесь им больше ничего не мешает.

- Даже смерть?

- Особенно смерть.

Она сказала это совершенно буднично и тут же повернулась к оператору уточнить точку, в которой мы должны появиться в кадре.

Мне понадобилось чуть больше времени, чтобы осознать ее слова. Получалось, что недостаточно просто подойти сзади, обнять ее и красиво приблизить лицо. Я должен был смотреть на Эгву так, словно передо мной человек, которого я любил всю жизнь, продолжал любить, пока пытался убить, и нашел снова уже там, где больше не осталось ни войны, ни долга, ни необходимости выбирать между ней и чем-либо еще. Для актера из массовки запрос был нетиповой.

Начиналась сцена со спящих детей. Мальчик-фери и девочка-сид лежали рядом на старом камне, почти соприкасаясь руками. Эгва стояла над ними и медленно гладила сначала одного, потом другую по голове. На репетиции она просто показывала движение.

Когда включили камеру, я опять увидел то, что уже один раз потрясло меня в сцене после боя. Эгва куда-то исчезла. Никакого специального выражения лица я не заметил. Она не начала улыбаться «добрее», не опустила ресницы каким-нибудь красивым актерским способом. Просто ее рука легла на волосы девочки - и вдруг стало совершенно очевидно, что эти двое детей для женщины передо мной бесконечно дороги.

Не как собственные. Еще глубже и страннее. Она смотрела на них так, как будто увидела подтверждение, что все случившееся с ней и ее миром не оказалось бессмысленным. Они спали рядом. Фери и сид. Держались за руки во сне. И одна эта мелочь словно возвращала ей что-то, потерянное очень давно.

Я стоял за пределами кадра, смотрел на Эгву, и напрочь забыл о своем выходе.

- Тарвен, - тихо предупредили сбоку.

Я очнулся и вошел на метку. По сценарию мой герой сначала смотрел на детей вместе с ней. Потом подходил сзади и клал руку ей на талию.

На репетиции мы несколько раз подбирали положение. Теперь, когда я коснулся Эгвы, она накрыла мою ладонь своей. И все снова изменилось.

До этого ее нежность принадлежала детям. Теперь - мне. Я почувствовал это раньше, чем она повернулась.

Пальцы Эгвы мягко сомкнулись поверх моих, и в этом движении было такое узнавание, такая невозможная привычность, словно эта рука находила мою уже тысячи раз. Она чуть прижалась спиной к груди, не эротично, не нарочно - просто так человек возвращается туда,