Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

— Ничего из этого я с Аркадием Платоновичем не согласовывал, — сказал я. — Ни короба, ни планшет, ни адреса. Делал сам, в обход старшего.

— Почему? — спросил советник справа, грузный, с тяжёлыми веками, до того не проронивший ни слова.

— Действовал в рамках своей должности. Докладывал лично Ивану Ивановичу.

Филипенко кивнул.

— Это я понял, — советник не отвёл от меня глаз. — Я спрашиваю, почему не Соколову?

Ответ я знал. Только здесь, при всех, ему ещё не время.

— Так решил, — я выпрямился. — За это тоже отвечаю сам. У меня всё.

Грузный медленно кивнул и что-то пометил у себя на листе.

Я сел. Последнее я сказал против себя, и сказал правду. Двое слева снова переглянулись.

Филипенко подождал, не добавит ли кто, и положил ладонь на папку.

— Раскопал магистр много, и раскопал хорошо, — он окинул взглядом пустой зал. — Спасибо ему за это скажут, только не здесь. Здесь вопрос стоит другой: воспрепятствовал ли магистр по особым поручениям следствию, которое вёл старший по званию. Заслуги к этому вопросу не относятся.

Вот и вся арифметика. Двенадцать коробов, канал переправки людей, семь миллионов, а на другой чаше одно «отпусти», и перевешивает оно.

В Гатчине обвинение развалилось на одной дате в протоколе. Здесь разваливать нечего: факты у нас с Соколовым одни и те же.

— Иван Иванович, — подал голос советник с левого края, — а если магистр Воронов прав насчёт парня, и Соколов всё же поспешил?

— Тогда магистр прав насчёт парня, — ответил Филипенко. — А вопрос остался всё тот же.

— Все хороши, — буркнул Колтовский куда-то в потолок. — Один посреди улицы читает и калечит парня, другой ему мешает, третий про механиков докладывает. А мы сиди разбирай.

Филипенко на него даже не посмотрел, а повернулся к секретарю.

— Евгений Анатольевич?

Пономаренко поднялся с листом в руке.

— Формулировка соответствует уставу. Голосование открытое, решение принимается простым большинством. Председатель и обвинитель в голосовании не участвуют.

Он сел и взял ручку.

На скамье Гуров разглядывал свои руки. Волков повернулся к окну и смотрел на небо.

Соколов молчал. Всё нужное за него уже сказали, и я в том числе.

Без стука приоткрылась дверь. Адъютант, не глядя по сторонам, прошёл к столу и положил перед Филипенко сложенный вдвое листок. Иван Иванович развернул его, прочёл, сложил обратно и сунул в карман. На лице у него не дрогнул ни один мускул. Адъютант вышел так же тихо, как вошёл.

— Голосуем, — объявил Филипенко. — Кто за то, чтобы обвинение с магистра Воронова снять?

Тишина.

Рука.

Седой, второй от края. Руку поднял не выше плеча. Другую ладонь он держал на груди, над внутренним карманом. На меня он не смотрел.

— Один, — негромко сказал я вслух.

Пономаренко покосился на меня, но записал.

Филипенко ждал. Секунда, другая.

Ещё рука. Тот, что сбоку от Колтовского.

Где же я его видел?

А точно… Петербург. В гостях у Петра, в первый год, когда я только начал работать с наставником. Он стоял возле Петра и что-то говорил ему вполголоса, а наставник слушал и кивал.

Знал, выходит, Петра.

— Два.

Филипенко подождал ещё. Больше рук не поднялось.

— Воздержавшиеся?

Колтовский, не меняя позы, поднял ладонь и тут же уронил, как отмахиваются от мухи. Не за меня. Против всей этой возни разом.

Самый сильный за этим столом после Филипенко, если верить Пономаренко. Ни за, ни против.

— Один воздержался.

— Против?

Руки пошли вверх.

Двое слева, те, что переглядывались на семи миллионах. Один. Два.

Грузный с тяжёлыми веками. Тот, что спрашивал про Соколова. Три.

Пальцы на колене сжались сами.

Четвёртая поднялась последней, медленно. Левый край. Тот, что спрашивал, а если я прав насчёт парня.

— Четверо против.

Пономаренко дописал и поднял глаза на председателя.

Филипенко вынул из папки лист, заполненный без единой помарки. Он был один, второго, на случай если обвинение снимут, не нашлось. Голоса посчитали меньше минуты назад, а приговор написали ещё до того, как я вошёл в зал.

Я встал. Раз Иван Иванович затеял спектакль, доиграю и я.

— Совет, рассмотрев представление советника Соколова, постановил, — без выражения начал читать Филипенко. — Магистра по особым поручениям Воронова Игоря Юрьевича признать виновным в воспрепятствовании следствию, проводимому старшим по званию, и отстранить от оперативной службы…

Он перевёл дыхание.

Семерых советников собрали со всех колоний, и всё из-за одного «отпусти». А ведь парня по свежему шву читал Соколов, преступив все нормы, и Иван Иванович знал это лучше меня: вчера он разнёс Соколова за минуту, а сегодня… Я не понимал, зачем нужен этот спектакль.

— … на шесть…

Дверь у меня за спиной открылась без стука. По паркету послышались шаги.

Филипенко замолчал. Оборачиваться я не стал, всё читалось на лицах напротив. Седой убрал ладонь с груди. Колтовский весь совет просидел с таким лицом, будто его оторвали от настоящего дела ради чужой склоки, и раздражение сошло с него в один миг. Двое слева переглянулись в третий раз, а потом посмотрели мне за спину. И все семеро разом поднялись, с шорохом и стуком отодвинутых стульев.

Соколов и его люди на скамье обернулись и тут же встали следом, только у Свиридова приоткрылся рот. Пономаренко у стены вскочил и схватился за пуговицу на мундире.

Только тогда обернулся и я.

Вот, значит, о чём говорилось в записке. Иван Иванович прочёл её до голосования, а голосование всё равно провёл.

Дама проследовала мимо меня, неторопливо и уверенно. Её Императорское Высочество великая княжна Софья Михайловна на ходу стягивала дорожную перчатку, палец за пальцем. Колтовского перед советом я почувствовал ещё с лестницы: он гудел, как трансформатор за стеной. Княжна прошла от меня в двух шагах, но от неё не донеслось ничего, ни малейшего колебания силы. Так маскироваться могли только высшие маги.

Ивану Ивановичу она кивнула и тем же кивком ответила всем, кто стоял. У края стола, ближе к окну, задержалась, глянула вниз, во двор, и только потом повернулась к залу.

— Садитесь, господа.

Тихо, безучастно, тем самым голосом, каким в Гатчине велела садиться и мне. Советники сели. Я остался стоять: приговор ещё не озвучили.

— Продолжайте, Иван Иванович.

Филипенко нашёл нужное место и прочёл заново:

— … признать виновным в воспрепятствовании