Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

— Иван Иванович, с вашего позволения, хочу задать один вопрос Воронову при совете.

Филипенко кивнул.

— Где, голубчик, была твоя Черкасова? — Соколов повернулся ко мне, впервые за всё время, и тут же снова к столу. — За минуту до всех этих событий Мария стояла на улице, её видели все, а потом как сквозь землю провалилась, и сейчас её нет. Смею думать, господа, что без Черкасовой тут не обошлось. А за стажёра отвечает старший.

— Черкасова не стажёр, Аркадий Платонович, — вмешался Филипенко. — Практику она закрыла, приказ о зачислении в штат я подписывал ещё в августе.

— Стажёр или напарница — неважно, — сказал я. — Старший в паре я, и за всё, что она делала в тот день, отвечаю я. Все вопросы ко мне, а Черкасову сюда не вмешивайте.

— Спросим, — согласился Соколов и кивнул.

Специально вынудил. Мастер.

— Я не прошу совет решать, хорош ли Воронов, — продолжил Соколов. — Хорош, и лучше многих. Толк из него выйдет большой, это я говорю без всякой иронии. Но в ордене есть порядок, и не я его придумал: старший велел отойти и не мешать, значит, младший отходит и не мешает, даже если считает, что прав. Воронов не отошёл.

Он сел и больше в мою сторону не смотрел.

— Свидетели, — сказал Филипенко.

Люди Соколова вставали по очереди: Ершов, сверяясь с блокнотом, потом Лапин, Свиридов, Гуров. Говорили одно и то же разными словами: кто где стоял, и на какой минуте показался фургон. Гуров сказал, что лёг на позицию и очнулся уже в машине. Я их почти не слушал. Я смотрел на Волкова и думал, что же скажет он.

— Свидетель Волков.

Димка поднялся и сцепил руки за спиной, как на разводе в училище. Смотрел он поверх стола, в стену над головой Филипенко.

— Показания Аркадия Платоновича подтверждаю, — по-служебному заговорил он. — Я стоял у передней двери микроавтобуса, в трёх шагах от магистра. Помеху Воронов держал минуты три, может, четыре. Оружие не доставал, руки ни на кого не поднимал.

Всё правда, даже про оружие, хотя про оружие его никто не спрашивал.

— Есть что добавить? — спросил Филипенко.

— Есть, Иван Иванович. Нами замечено, что магистр покрывает иномирца. Моисеев Геннадий Иванович, механик из Балтийска, моторист, что пустынники собирает. Он не маг, ни в каком реестре не значится, сорок два года ходит в чужом теле. Магистр знает об этом, но нянчится с ним.

Свиридов повернул голову. Колтовский развернулся к свидетелю всем корпусом.

— И что он делал, этот механик?

— В «Братске» водил грузовик. Возил нас к пирамидам.

— Помогал, выходит.

— Помогал.

— Числится за ним что-нибудь этакое? — Колтовский крутанул ладонью с раскрытыми пальцами.

— Насколько я знаю, нет.

— А механик какой?

— Хороший, — сказал Волков. — Руки у него золотые. Только чужие.

Час назад Дима сказал это в воротах бокса, при Паше и при мне. Теперь сказал при семерых, и голос у него не сдвинулся ни на тон.

— Так вы свидетель или обвинитель? — Колтовский откинулся на спинку стула. — Человек вас до логова довёз, вы его хвалите, а судить за него предлагаете магистра.

— Личное дело на Моисеева заведено, — вдруг вмешался Филипенко тем же ровным голосом, каким вчера спрашивал Соколова «откуда?» — Поручителей у него два: Воронов и Киселёв. К предмету разбирательства это сейчас не относится. Садитесь, Волков.

Не позвони Паша час назад Ивану Ивановичу, не реши тот всё за одну минуту, и за Геной поехали бы в Балтийск прямо отсюда, с этого совещания. Теперь его не достать никому. В боксе Димкин взгляд первым делом ушёл к телефону на верстаке и только потом ко мне. Знал ли он, что опоздал, я так и не понял. Но важно другое: он всё равно встал и сказал против.

Волков сел на вторую скамью, отдельно от всех, и два раза хлопнул ладонью по спинке передней скамьи. Так он хлопал по крыше «Руссо-Балта» всякий раз, когда приезжал вторым.

— Магистр Воронов, вам слово, — объявил Филипенко.

— Аркадий Платонович изложил всё верно, и спорить мне не с чем, — я встал. — На Стрелецкой я мешал. Он велел отпустить, я не отпустил.

Колтовский перестал разглядывать зал и с интересом посмотрел на меня. Седой, второй от края, поднял глаза.

— Отпусти я тогда, Александр сейчас ел бы с ложки и не помнил бы, как его зовут. Чужой просидел в нём два месяца, с изгнания не прошло и полутора суток, и шов у парня в голове ещё толком не схватился. По такому шву не читают. А имя своё он помнит. И адрес на улице Славы, тот, что Аркадий Платонович вынул у парня из головы, Александр потом назвал сам, словами, стоило только спросить.

Соколов не шевельнулся. Ершов на скамье перестал листать свой блокнот и посмотрел на командира.

— Дальше. Вчера утром мы с магистром Пономаренко вскрыли двенадцать коробов торгового дома Кулагиных. Ящеры в них ехали для вида, а в двойных стенках лежали опоенные люди, по двое на короб. Двенадцать с меткой секты, их взяли спящими. Двенадцать других, судя по ведомости, везли под вселение, в огненный сектор, и среди них трое курсантов, взятых на практике. Живы все. В одном из коробов доехал планшет, который я ещё в «Братске», на складе, успел сунуть в клетку. В нём бумаги, подтверждающие системность этого канала. Ведомость по строке на человека: возраст, дар, уровень, номер тары и адрес доставки. Отдельным листом арнит, спрятанный в прутьях решёток. За шесть лет по этому каналу ушло больше чем на семь миллионов золотых. Все адреса в бумагах из огненного сектора.

Пока говорил, я смотрел вдоль стола. На семи миллионах двое слева переглянулись. На курсантах седой опустил глаза к столу и больше их не поднимал. Колтовский слушал, глядя уже не на меня, а в окно, и по его лицу было не понять, слышит он меня или считает, сколько ещё тут сидеть. Советник сбоку сидел неподвижно, и лицо его я где-то уже видел и понимал, что не успокоюсь, пока не вспомню.

Говорил я спокойно, по пунктам, как пишут рапорт, и чем дальше, тем яснее слышал, на чём всё это держится. Ни на