Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров
В конце ужина археолог пересел к Саньке, и из их разговора я слышал не всё, но и того хватило. Он взял Саньку за запястье и повернул к свету, туда, где ещё летом была татуировка с щупальцем.
— Чистый. А я думал, от нас добровольно не уходят.
— Мне удалось.
Археолог бросил на меня короткий взгляд и больше к этому не возвращался. Положил Саньке в кружку два куска сахара, подумал и добавил третий.
— Ты ведь три кладёшь, я помню.
Санька кивнул и стал мешать.
Помнил он хорошо, до куска. Вербовщик есть вербовщик: такие держат в голове мелочи про каждого, кого привели. Оттого и ласков.
Пробиваться в мою голову начали сразу после первой кружки чая, все, кроме водников, по очереди и будто невзначай. В висках тяжелело и отпускало. Я держал, как учил старик: не отталкивал и слабины не давал. После стариковых пяти минут, когда кровь из носа шла почти на каждом уроке, эти попытки сектантов казались лёгким сквозняком по сравнению с бураном. А им давалось трудно: кто полез за платком промокнуть лоб, кто за кружкой.
Археолог попробовал последним и только один раз. Давил он иначе, тепло, сразу на весь объём, да и не давил даже, а скорее настойчиво предлагал согласиться. Я не согласился. Он кивнул мне через стол, как кивают соседу по купе, и больше в тот вечер не пробовал.
Перед сном он попросил парня с краю сходить к хранилищу и глянуть ящики.
— Утром гляну, — тот даже головы не поднял. — Там под сорок.
Просить второй раз археолог не стал, только посмотрел на него. В верхнем слое у парня что-то натянулось и ослабло, как леска, когда рыба сходит с крючка, и я поймал это самым краем щупа, не залезая глубже.
— Схожу, пожалуй, проветрюсь, заодно и ящики гляну, — парень встал и потянулся за курткой.
Вернулся он через четверть часа, белый от мороза, и доложил, что с оружием всё хорошо. Кому тут красть, в мире, где, кроме нас, ни души, он не спросил.
— Спасибо, дружок, — археолог подвинул ему кружку.
Магия газлайтинга в империи запрещена, и наказание за неё одно: смерть. Приводить его в исполнение мне положено по должности. Но под этой крышей действовало правило старика, и я сидел за столом и пил чай сектантов.
Дежурство на кухне перешло к тому, который просил за столом соли. Никодимов заметил, как гость мастерски чистит рыбу. Он не скоблил, а снимал кожу вместе с чешуёй одним движением, а затем целиком вынимал хребет, и всё это не глядя, нож у него ходил сам. Так управляются те, кто простоял у плиты всю жизнь. С того дня готовил гость.
— Рыбу долго не варят, — ответил он, когда Санька спросил, зачем он сдвинул кастрюлю на самый край плиты. — Она не мясо. Перестоит — и всё, обиделась.
Из муки он нажарил лепёшек на чугунной сковороде, привезённой с собой. Хлеба мы не видели с сентября. Никодимов разломил доставшуюся ему лепёшку пополам и долго держал половину в ладони, прежде чем откусить. Обычно он доедал раньше всех и уходил к грибам, а в тот вечер сидел, пока в кастрюле не показалось дно, и ел медленно, первый раз на моей памяти.
Первую неделю после каждой миски я проверял по каналу себя и Саньку, не попало ли в кровь чего лишнего. Лишнего не нашлось. Повар, похоже, знал не хуже меня: кто кормит дом, тому в нём и верят.
А водника чужой школы Санька нашёл сам, ещё в первый день, когда тот ставил внизу хранилище под ящики. Стены водник поднимал из снега, переводя его в лёд пластами, как кладку, и Санька смотрел на это, забыв про блокнот.
— Ты где так научился? — он подсел к воднику в первый же вечер.
— У нас этому с малолетства учат. А ты?
— Собственно, нигде. Досталось.
С того дня их было водой не разлить. Сравнивали, спорили, показывали друг другу то на кружке воды, то на стене хранилища, и через день водник уже поправлял Саньке руку, а тот ему расчёт. Водник говорил «у нас» через слово, хотя иномирного в этом парне не было, кроме магии, ни на грамм, да и контур не горел.
Зато я видел другое. Когда они вечерами сидели вдвоём и обсуждали водную магию, чужая сторона межи у Саньки разгоралась, как угли, если на них подуть. Я чуял это через шов из любого угла пещеры.
Через неделю Санька нашёл нас со стариком в дальней пещере, у грибов, сел на перевёрнутое ведро, раскрыв блокнот.
— Он со льдом делает то же, что я, Игорь. Один в один, только быстрее. Я, когда перевожу воду из одного состояния в другое, постоянно думаю, а он не думает. Он с этим вырос.
Гости каждый день уходили к торосам ещё затемно и возвращались только к ужину. Санька ходил с ними, словно на представление. Вечером за столом он рассказывал, что пробовали, и про их попытки я узнавал, не выходя из пещер.
Первую неделю работали только менталисты. Они впятером полдня стояли у края торосов и давили на сторожей, и все пятеро соскальзывали с той же глади, что и я по дороге сюда. Стежки, что держали в звере приказ, никто из них не снял. А может, и не нашёл.
Потом в ход пошли ящики.
— Наледь от гранаты откалывается кусками размером с кулак, — Санька махнул своим. — А через полчаса нарастает обратно, и толще прежнего. Я засекал.
Огнемёт снимал броню до шкуры за минуту. Сторож уходил в торосы и через час возвращался в новой, ещё более блестящей. Пробовали приманки, пробовали шуметь с одной стороны и заходить с другой, но навстречу выходил другой зверь. Пробовали они и выкурить сторожей, но тоже тщетно. В итоге за месяц попыток гости заработали два обморожения и одну сломанную руку: сторож толкнул менталиста на торос и пошёл дальше, даже не обернувшись.
Водник чужой школы пробовал и утопить