Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

А мы со стариком сели за тридцать пятую. Начал он её неделю назад, издалека, без тетради, как и все последние.

— Задвижка, — он постучал себя пальцем под грудиной. — Источник у мага полный, а сила из него идёт через горловину. Закроешь горловину — и в баке хоть море, а из крана не течёт. Ни ударить, ни прикрыться, ни себя заштопать. В итоге из мага можно сделать немага.

Ставилась задвижка целиком, по месту, как дверь по тридцать второй, только держалась не сама, а на выдохе того, кто её ставил. Пока не вдохнёшь, чужой источник закрыт. Вдохнул — и задвижку сорвало. Ставить можно касанием или издалека, пока видишь, только издалека дольше и дороже. И всегда на одного.

Поэтому начали не с горловины, а с ведра. Старик ставил передо мной ведро воды со льдом, и я опускал туда лицо, пока он считал. От холодной воды сердце само шло тише, кровь уходила из рук и ног к груди, и воздуха хватало дольше. К концу недели я делал то же без ведра: сам придерживал сердце и сам загонял кровь к голове. Менталист так не умеет, а некоторые маги жизни — да. Две минуты с лишним я держал спокойно, в конце третьей в глазах начинало темнеть по краям, а пальцы покалывало.

Как-то вечером я нашёл горловину у Саньки, она лежала на виду, как кран на трубе. Но закрывать старик не разрешил.

В тот день он взял меня за плечи.

— Сегодня попробуешь закрыть на мне.

Я выдохнул и перестал дышать. Сердце пошло тише. Горловину у старика я искал долго: щуп, как всегда, проходил его насквозь, ни за что не цепляясь. Потом он что-то в себе убрал, и мне открылся источник Никодимова. Восьмой, как у Филипенко. Широкая горловина с тугим краем.

— Закрывай, — старик сел, положив руки на колени. — Пока держишь, я обычный дед. Хоть в голову ко мне лезь, хоть за нож берись.

Я собрал задвижку целиком, по месту, и тут дёрнулся шов.

Вдохнул я сам, не спросясь, так вздрагивают от выстрела над ухом. Задвижка рассыпалась, так толком и не встав.

— Вот так тебя и собьют, — буркнул учитель. — Соберись.

С утра я держал на Саньке нитку щупа, вполглаза, как держат ладонь на кобуре, а раз в полчаса бросал скан на торосы и пересчитывал гостей. Три километра для скана уже не предел, но потребление было большое. На уроке скан я отпустил: задвижка двух работ разом не терпит. Остался только шов, но его тянуло. Обычно Санька весь день стоял у края торосов, как стоят зрители. Сейчас он шёл. Не к пещерам. К колодцу.

Я бросил скан в торосы. Источник ухнул разом. Семеро, у самой площадки. Из трёх сторожей скан нашёл одного. Горячего. Без брони.

Табурет опрокинулся у меня за спиной. Я уже бежал вниз к снегоходу, на ходу наматывая на лицо Машин шарф. Старик мчался следом. Мы сели на машину и погнали.

Торосы. Поворот. Ещё поворот. Площадка.

Один сторож мёртв, а вот и тело второго. Третий лежал у края в луже, едва схваченной ледяной коркой. Броню с него сняли разом, всю. Бока чёрные от огня, в снегу воронки, везде разбросаны гильзы и несколько тубусов от гранатомёта. Сторож ещё дышал.

Всю разом, пока не наросла, как Санька предлагал воднику за столом.

Старик слез, стянул рукавицу и положил ладонь зверю на лоб. Тот выдохнул и больше не вдохнул.

Колодец. Тридцать метров в поперечнике, лестница винтом по стене. Внизу, в камне, чернел открывшийся проход. А по лестнице цепочкой уходили вниз фонари. Семь, нет, восемь.

Жимин уходил вместе с ними.

Я прошёл по шву до самого блока. Подкладка с виду лежала нетронутой, но заглянуть дальше не получалось: поверх неё кто-то положил слой по двадцать первой, и щуп скользил по нему как по льду. Значит, Саньку не просто вели, его прятали.

Старик встал рядом.

— Рано тебе. Тридцать пятую не дочитал, а без неё там не пройти.

Не дышать я научился, горловину источника находить научился, а вот задвижку так ни разу и не поставил. Идти сейчас, вот так. Или остаться, и Санька там один с ними, а дверь откроется через три года.

Фонари один за другим исчезали в проёме. Я стоял на краю и держал нить Жимина, пока она не стала тоньше волоса.

А потом шагнул вниз.

Я сделал один шаг, и старик схватил меня за рукав.

— Стой. Храм пускает раз. Раз за всю жизнь, слышишь? Второго раза не будет.

Внизу, на дне колодца, не осталось уже ни одного фонаря, все зашли внутрь.

— Я бы пошёл с тобой, но меня он не пропустит. Ты хоть провизии возьми. Там же…

— Я быстро.

Я шагнул ниже, и старик разжал пальцы.

— А вы прошли полностью?

— Два из трёх, — старик стоял на краю лестницы, на фоне серого неба. — Третье не осилил.

Значит, два, как и Соколов.

Он говорил ещё что-то, про время, кажется, но я уже шёл вниз, и на третьем витке голос Никодимова не долетал. Надо спешить: мне доверили Жимина, а я с головой ушёл в учёбу.

М-да…

На ходу проверил, что при мне. Револьвер в кобуре, в барабане шесть, первыми под боёк два с алой насечкой. Правда, толку от них никакого: антимагия в патроне гарантированно живёт только две недели, а эти Паша выдал мне почти полгода назад. В патронташе ещё двенадцать: десять разрывных и два с насечкой, такие же старые. Рунный нож на поясе. Я выдвинул его из ножен на палец: руны горели от пяты и дальше середины клинка. Фух. Заряжать его положено раз в месяц, и обычно я спохватывался, когда руны гасли совсем, а тут всю зиму исправно подзаряжал от макров. Хоть что-то сделал вовремя.

Хлопнул ладонью по нагрудному карману: кошель с макрами на месте, на случай, если просядет источник, рядом жестянка из-под леденцов, где перекатывались девять Санькиных таблеток. Жимин наделал их за зиму больше двух сотен, а я так и не удосужился подсыпать себе ещё. Часы на руке, заведённые с утра. Машин шарф, намотанный до глаз. Фонарь в руке, прихваченный со снегохода.

А вот еды и воды нет. Дробовик остался в спальне, тетради у