Принцесса без лица. Том 1 - Ирина Мур

Обычно они разговаривали на просмотрах больше всех. Сегодня все держались очень тихо. Они знали, что снимали, но не знали, что Эгва из этого собрала.

Лэйрен сидел, посматривая по сторонам. Даже в полутемном помещении было понятно, почему последние десять лет он считается одной из крупнейших мужских звезд мира. Тридцать пять лет. Фери третьего уровня, но не нобель. Редкое сочетание, но ему идет.

Темные густые волосы, широкие плечи, взрослое правильное лицо, серо-синие глаза, прямой нос, четкая линия нижней челюсти. Возле глаз и рта уже появились тонкие возрастные линии, которые камера не убирала, потому что с ними он выглядел лучше.

Он был из тех актеров, которым давали героев, офицеров, авантюристов, любовников, наследников, красивых мужчин с тяжелым прошлым и даже негодяев, которые к последним двадцати минутам фильма обязательно обнаруживали совесть.

Настоящего мерзавца Вальдо никогда не играл. Когда Эгва потребовала именно его, я решил, что ей нужен знакомый зрителю образ мужчины, которому автоматически доверяют. Сейчас оставалось узнать, зачем.

Рейто сидел справа. Темный костюм, безупречная рубашка, планшет на коленях. Даже на закрытом внутреннем просмотре он выглядел так, как будто после нас собирался встречаться с владельцем всеимперского телеканала. В каком-то смысле так и было.

Если мы скажем «да», через два часа у него начнется работа. Если «нет» — тоже.

Мэйра сидела слева от меня и держала наготове бумажный блокнот. Она утверждала, что когда возможен большой скандал, писать рукой ей будет удобнее.

Я посмотрел на часы: двадцать один ноль семь. До итогового решения меньше двух часов.

— Уже готовишься? — спросил я.

— Я всегда готовлюсь.

— Мы еще не посмотрели.

— Я знаю сюжет.

— Мы все знаем сюжет.

Мэйра посмотрела на меня и улыбнулась.

— Именно.

Я дал отмашку включить экран и погасить в зале свет.

Чернота продержалась несколько секунд. Потом появилась вода. Ночное озеро было снято сверху. Полная луна отражалась ближе к середине, по поверхности шел слабый ветер. Берег оставался темным, за ним начинался лес.

Музыка вошла очень тихо. Первые несколько нот я слышал два месяца назад, Эгва показала их мне на рояле. Теперь появились струнные и очень низкий звук, который ощущался через кресло.

Из воды появилась белая женская рука. Тонкие длинные пальцы легли на темный камень, и из озера поднялась Эгва.

Я видел съемку. Стоял метрах в двадцати, пока оператор ругался со светом, костюмеры готовили сухую сменную сорочку, а Кайрен лично проверял под водой каждый камень, потому что один оказался покрыт скользкой пленкой. Тогда всё было работой. Холодная вода и промокшая ткань. Эгва, которая после каждого дубля говорила «еще раз», хотя у нее синели губы и пальцы.

Теперь это была готовая сцена. Длинная белая сорочка с широкими рукавами была исторически точной. В такой одежде женщины действительно в очень древние времена купались. Тонкая мокрая ткань стала прозрачной, облегла высокую грудь, узкую талию, стройные бедра и длинные ноги.

Эгва вышла на берег. Вода стекала с волос и рукавов. Ни украшений, ни обуви. Она выглядела почти обнаженной.

Я видел Эгву практически полуголой столько раз, что это давно перестало быть событием. Примерки, репетиции, быстрые смены костюма за кулисами. Она могла полчаса ходить по залу босиком, в коротких тренировочных шортах и половине сценического костюма, пока Кайрен с танцовщиками перестраивал номер.

И каждый раз происходила одна и та же вещь. Мужчины сначала замечали ее тело и только потом саму Эгву. И она никогда не вызывала желания укрыть ее пледом. Она вызывает другое желание. И одновременно очень ясное понимание, что приближаться к ней можно только тогда, когда она сама разрешает. В ней всегда есть что-то настораживающее, опасное. Не угроза в буквальном смысле. Она не ходит с мрачным лицом и никого не пытается напугать. Но даже когда смеется, даже когда сидит босая на полу возле сцены и спорит с Кайреном о поддержке, в ней чувствуется полный контроль над собой и окружающими.

Если Эгва отдавала партнеру вес в падении, то только потому, что сама решила отдать. Если позволяла взять себя за талию, горло или запястье, то это всегда было частью рисунка роли.

Сейчас на экране от этого не осталось ничего. Она изменила даже то, как держала тело. Плечи чуть сведены, руки близко к телу, подбородок не поднят, шаг осторожный. Босая ступня пробует мокрый камень прежде, чем принять вес. Пальцы придерживают тонкую ткань у бедра. Мокрые волосы мешают, и она отводит их от лица движением женщины, которой действительно холодно и которая находится здесь одна.

Я знал, что это Эгва. Экран убеждал в обратном. Она и в этом образе была очень красивой. Почти прозрачная мокрая сорочка не позволяла забыть, что под ней тело одной из самых желанных женщин страны. Но желание в этом кадре работало странно. Я смотрел на нее и хотел, чтобы кто-нибудь подал ей сухую одежду. И ушел. Не остался рядом и не трогал руками. Не воспользовался тем, насколько она хрупка и прекрасна. Просто ушел. Это было первое неприятное ощущение за этот вечер.

Эгва села на плоский камень, подняла лицо к ночному небу и запела. Голос тоже изменился. Технически всё было на месте. Точность. Дыхание. Длинные фразы, которые певицы обычно разбивают на две. Только слово «диапазон» здесь ничего не объясняло. Она проходила через октавы так, словно между ними вообще не существовало границ. Низкие ноты сохраняли ту же ясность и красоту, что средние. Наверху голос не истончался, не становился резким, не превращался в демонстрацию техники. Он просто поднимался туда, куда человеческому голосу полагается перестать быть таким полным, и оставался безупречным. Я слышал ее живьем сотни раз и всё равно поймал себя на мысли, что человеческое горло не должно так звучать.

Но исчез привычный напор. Эгва умеет голосом занимать помещение. Даже в пустой репетиционной комнате кажется, что она поет не для трех людей у пульта, а для последних рядов огромного зала. Здесь она не занимала ничего. Оставляла в звуке воздух. Не усиливала окончания. Не бросала слова вперед. Она не требовала и не искушала. Она просила.

И музыка делала с этим голосом что-то еще. Струнные не сопровождали, а расходились перед ним. Низкий звук из глубины озера держал всю конструкцию. Мелодия с каждым возвращением припева оказывалась чуть иной, хотя я не мог определить, какая именно нота изменилась. Она звучала так неизбежно, словно существовала задолго до того, как Эгва ее написала, и певице оставалось только вспомнить.

Если истинные фери когда-нибудь давно возносили своим богам молитвы, я представляю это именно так. Не просто громче людей. Не просто торжественнее. А настолько прекрасно, что