Принцесса без лица. Том 1 - Ирина Мур
Только теперь один из этих безупречно красивых фери держал девушку, пока другой спокойно занимал место между ее ног. Третий ждал своей очереди. Четвертый смеялся. И отсутствие в них внешнего зла сделало происходящее особенно невыносимым. Они не превращались в чудовищ, чтобы сделать это. Им не требовалось переставать быть красивыми, воспитанными, веселыми молодыми фери из лучших семей империи.
Ненормальным было только то, что происходило с девушкой. Эгва сначала сопротивлялась всем телом. Потом сопротивление изменилось. Она уже не пыталась вырваться целиком. Закрывала лицо. Поворачивала голову. Подтягивала колено, когда могла. Пыталась освободить одну кисть, потому что на большее сил уже не хватало.
В одном кадре камера брала только ее пальцы. Они сжимали мокрую землю, и ногти прошли в грязь. Несколько тонких корней натянулись и оборвались. В другом было видно, как мелко дрожит предплечье, когда она снова пытается оттолкнуть мужчину.
Я знал, что дрожь сыграна. Знал, как между дублями Кайрен проверял ей кисть и плечо. Знал, что никто из мужчин не переносил на нее полный вес. Знал, что вся сцена построена с запасом безопасности. Но экран показывал другое. Тело женщины уставало раньше тел мужчин. Она чувствовала это, и зритель вместе с ней.
Вот этого от Эгвы я никогда не ожидал. В жизни ее сексуальность всегда связана с контролем. Она могла выйти на сцену почти голой, повернуться к залу спиной, медленно поднять руки над головой, но ощущение опасности все равно никуда не исчезало. Ее хотят. Но не жалеют.
Здесь она каким-то образом оставила красоту, но убрала угрозу. Оставила тело, но убрала власть над ним. Не до конца обнаженная, в грязи, с разорванной сорочкой, она при этом выглядела не испачканной, а чистой. Не в смысле девственности. Вообще не об этом. Просто весь стыд происходящего принадлежал не ей. Она не делала ничего грязного, грязное делали с ней. И от этого белая ткань, темные пятна и кровь работали сильнее любой наготы.
Кайрен сидел позади меня. Я услышал, как он резко втянул воздух. На экране в этот момент его собственная рука держала Эгву за запястье. Я помнил этот дубль: он почти не сжимал пальцы. Она сама тянула руку в нужную сторону, создавая сопротивление. В готовом материале взрослый мужчина без усилия удерживал женщину, которая не могла высвободить даже кисть.
Другой кадр и другой мужчина. Теперь Лэйрен: снова руки, чей-то сапог возле ее щеки, грязь на губе, сорочка, задранная выше бедра.
И ни одного прямого изображения полового акта. Эгва ничего не показала буквально. И именно поэтому сомнений в происходящем не оставалось. Мозгу не показывали, ему давали возможность понять. А дальше он сам дорисовывал картинку.
Голос Эгвы шел поверх изображения. По-прежнему чистый и красивый. И удивительно ровный. Она не пела криком, не изображала истерику и не ломала звук. И чем чище он оставался, тем сильнее мне хотелось, чтобы кто-нибудь остановил происходящее.
Она пела о защитнике. Не о мести, и не о том, как убьет их всех. О мужчине, который придет и заставит других мужчин убрать от нее руки. Но никто не приходил.
Я совершенно ясно понял, что произойдет после премьеры: половина страны захочет засадить Лэйрена Вальдо за решетку. Вторая половина — немедленно вытащить девушку из-под этих мужчин, укрыть, увести, закрыть собой, хотя все прекрасно знают, кто такая Эгва и что в обычной жизни чувство «надо срочно ее защитить» она не вызывает вообще.
И обе реакции возникнут одновременно с сексуальным желанием. Это было особенно страшно. Она оставалась потрясающе красивой, Лэйрен тоже, как и все остальные фери вокруг. Экран показывал самое красивое сочетание женского и мужских тел, какое мы могли себе позволить. И заставлял хотеть, чтобы все мужчины немедленно от нее отошли.
Я посмотрел на настоящего Лэйрена. Он сидел неподвижно, сцепив пальцы на колене, не отводя от экрана взгляд. На картинке молодой император присел возле девушки, взял ее за подбородок и повернул лицо к себе, потом дал пощечину, заставляя открыть глаза. Сказал что-то без звука и отпустил. Девичья щека безвольно ударилась о землю, глаза остались открытыми.
Следующий кадр: свора породистых озлобленных собак, привязанных к ветвям огромной ели.
Кайрен за моей спиной тихо сказал:
— Блядь.
В зале никто не отозвался и не шевельнулся.
На экране все мужчины уже поднялись. Поправляли одежду и ремни, смеялись. Эгва лежала на боку, поджав ноги. Белая ткань стала грязно-серой, пятна крови расплылись в районе поясницы и ниже.
Сначала казалось, что всё наконец закончилось. Потом подвели собак. Молодой император посмотрел на девушку, улыбнулся и пнул ее сапогом в живот. Она поняла, что ее ждет. Поднялась и побежала.
Музыка изменилась. Текст тоже. Теперь ей не нужен был возлюбленный. Не нужен был защитник. Ей нужен был человек, который просто быстро ее убьет. Убьет до того, как догонят собаки.
Я почувствовал, как кожа покрывается мурашками. Смысл всей песни стал предельно ясным. Сначала - любовь, потом – защита, затем - хотя бы милосердная смерть. Каждый раз она просит всё меньше и меньше. И не получает ничего.
Эту погоню снимали два дня. Я помнил тросы, собак, мокрую землю, лошадей, смену камер, Кайрена, который трижды останавливал работу из-за скользкого поворота.
В готовом клипе технической работы не осталось. Эгва бежала босиком через лес. Сорочка цеплялась за ветки, а собаки сокращали расстояние. Лошади шли за ними. Всадники подбадривали животных и смеялись. Император ехал первым. Лэйрен снова был великолепен. Никакой истерической жестокости, прекрасный фери просто развлекался.
Девушка выбежала к обрыву и остановилась. Внизу было то же озеро. Она взглянула на воду и обернулась. Показались сходящие с ума собаки, лошади, мужчины.
Песня подходила к концу. Я ожидал последнего взгляда на небо, фразы, проклятия. Но Эгва ничего не дала, просто шагнула и стала падать в воду. Никакой красивой позы, никаких раскинутых рук в драматическом жесте.
Камера осталась сверху, показывая, как император натягивает повод. Лошадь встала на дыбы и остановилась. Один из его друзей выругался.
Другой сказал:
— Собак надо было раньше спускать.
Император молча смотрел вниз на черную воду озера. Потом раздраженно произнес:
— Дура. Все испортила. Поехали.
Дальше камера отъехала и стало видно, как фери развернули лошадей и скрылись в лесу.
Слова закончились, но музыка осталась. Камера пошла под воду. Сначала была темнота, потом стало видно белую ткань, волосы, белую кожу и закрытые глаза. И я снова не видел Эгву. Ее невозможно представить такой даже спящей: