Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит

Сколько времени мы пробыли в этом ослепительном сиянии, я не знаю. Казалось – бесконечные часы; на самом же деле, конечно, лишь минуты, а может быть, и секунды. После целой вечности боли я почувствовал, как меня окутывает тень – мягкая, целительная темнота.

Я поднял голову, открыл глаза. Мы спокойно, медленно двигались вперёд – с каким-то странным ощущением неторопливого возвращения домой – сквозь мягкий голубоватый мерцающий сумрак. Казалось, мы высоко плывём где-то по некой границе света – области, где стремительные колебания, называемые нами фиолетовым цветом, смешивались и сливались с ещё более быстрыми колебаниями, столь стремительными, что мозг ощущал их присутствие, но они неизменно ускользали прежде, чем он успевал воспринять их как цвет. Перед глазами словно висела пелена; должно быть, последствия того неземного ослепительного сияния, подумал я и нетерпеливо тряхнул головой.

Взгляд остановился на предмете всего в каком-нибудь футе от меня. Шея невольно напряглась, по коже головы пробежал холодок. Я смотрел – и не верил глазам. Передо мной была… кисть скелета! Каждая кость серовато-чёрная, отчётливо очерченная, безукоризненно чистая, словно анатомический препарат искуснейшего хирурга. Она была вытянута вперёд, будто пыталась ухватить… ухватить… что же это такое?

Холод вновь пробежал по коже тела и головы. Костлявые пальцы тянулись к скакуну, достойному самого Смерти: кляча, чей голый череп бессильно свисал на согнутых шейных позвонках. Я вскинул руки к лицу, желая заслониться от этого призрачного зрелища, – и костлявая рука тотчас двинулась ко мне, оказалась перед самыми глазами… коснулась меня!

Невольный крик, возникший под влиянием охватившего меня дистиллированного ужаса, тут же прервался: в следующее мгновение всё стало ясно. И облегчение было столь острым, столь отрадно было среди всех этих тайн столкнуться наконец с чем-то разумным и объяснимым, что я громко рассмеялся.

Ибо кисть скелета была моей собственной! А жуткий скакун смерти – нашим пони! Я посмотрел снова и увидел именно то, чего ожидал: два высоких скелета, прислонившихся к бокам животного, – их черепа покоились на костлявых руках.

А впереди нас, паря над поверхностью блестящего куба, – два женских скелета: Руфь и Норхала!

Зрелище было достаточно жутким – словно гравюра Дюрера, мрачное воплощение «Пляски смерти». И всё же оно странным образом успокаивало. Значит, после нашего погружения в море живого сияния мы не претерпели никакого чудовищного превращения.

Здесь было нечто вполне укладывавшееся в пределы человеческого знания. Всё объяснялось окружавшим нас светом – излучением, лежавшим, как я и предполагал, на границе уже исследованной области ультрафиолетовых лучей и той, что простирается ещё дальше, – области, где обитают рентгеновские лучи и другие родственные им виды излучения.

И всё же были отличия. Не было обычного для рентгеновских лучей смутного ореола вокруг костей, не было и призрачной дымки плоти, которую даже они не способны сделать совершенно невидимой. Скелеты вырисовывались резко и отчётливо, словно очищенные от малейших следов телесной оболочки.

Я подполз ближе и заговорил с ними:

– Пока не поднимайте голов, – сказал я. – Не открывайте глаз. Мы проходим через какое-то странное излучение. Оно действует почти как рентген. Стоит вам взглянуть – и вы увидите меня скелетом…

– Что?! – вскрикнул Дрейк.

Не послушавшись, он вскинул голову и уставился на меня. И хотя я уже понимал природу происходящего, всё же не смог подавить дрожь, когда в мою сторону подался его голый череп, в пустых глазницах которого мерцали светящиеся клубы пара – там, где на самом деле были его глаза.

Скелет, бывший Вентнором, повернулся ко мне, но тут же застыл, заметив две летящие впереди фигуры. Я увидел, как сжались его лишённые плоти челюсти, как вспыхнул в глазницах туманный отблеск света. Челюсти разомкнулись – он хотел что-то сказать.

Внезапно скелеты перед нами снова оделись плотью! Девушка и женщина снова предстали перед нами во всей своей красе.

Переход от жуткой призрачности к привычному человеческому облику оказался столь мгновенным, что даже мой прагматичный ум невольно заподозрил некромантию. В следующее мгновение и мы уже смотрели друг на друга, вновь обретя плоть, а пони перестал походить на коня Смерти и снова стал нашим лохматым, терпеливым маленьким спутником.

Свет изменился. Исчез фиолетовый оттенок; теперь его пронизывали золотистые отблески, похожие на мимолётные солнечные лучи. При этом свете я увидел, что мы движемся по широкому коридору, который, казалось, тянулся без конца. Жёлтое сияние становилось всё ярче.

– Этот свет был всё-таки не совсем рентгеновским, – сказал Дрейк, отрывая меня от созерцания всего, что нас окружало. – И дай Бог, чтобы он действительно отличался от рентгеновских лучей так сильно, как мне показалось. Иначе нас могут ждать большие неприятности.

– Неприятности? – переспросил я. – Разве мы и без того не по уши в них? – не удержался я от лёгкой иронии.

– Рентгеновские ожоги, – ответил он. – А лечить их здесь нечем… если мы вообще доживём до того момента, когда понадобится лечение, – мрачно закончил он.

– Не думаю, что мы подвергались их воздействию достаточно долго, Дик… – начал я и умолк.

Коридор без всякого предупреждения вывел нас в пространство, для описания необъятности которого у меня нет подходящих слов. Это был зал – если вообще можно назвать залом помещение, превосходившее размерами добрую сотню Великих залов Карнака[15], взятых вместе; столь же необъятное, как легендарная палата в мрачном Аменти[16], где Осирис, восседающий между Испытующим Сердца и Пожирателем Душ, вершит суд над бесчисленными сонмами новопреставленных.

Это был храм – по своей необъятности, по своему торжественному величию, – но не похожий ни на один храм, когда-либо воздвигнутый человеческими руками. В его безмолвии витал дух – нечеловеческий, исполинский. Ни в каких развалинах древних циклопических сооружений, рассыпающихся под тяжестью тысячелетий, я не ощущал и тени той чуждости, которой было проникнуто это место; ни в разрушенных храмах древнего Египта, где некогда обитали его боги, ни в колоннадах святилищ Эллады или императорского Рима, ни в мечетях, базиликах и соборах.

Все они были посвящены богам, – создало ли их человечество, как полагает наука, или же они сами сотворили человечество, как верили их почитатели, – всё равно несшим в себе ту суть, что мы называем человеческой. Но дух, сила, наполнявшие этот храм, не имели в себе ничего – ничего человеческого.

Впрочем… одно место всё же