Металлический Монстр - Абрахам Грэйс Меррит

– Нет! Нет, Норхала!.. Нет, Мартин!

Пелена безмятежности, окутывавшая Рут, тоже рассеялась. На миг перед нами вновь возникла прежняя Рут. Она стремительно оттолкнула брата и, раскинув руки, встала между ним и Норхалой.

– Ради Бога, Вентнор! – Дрейк схватил его за плечи, крепко удерживая. – Так ты её не спасёшь!

Вентнор стоял между нами, дрожа и едва сдерживая рыдания. Лишь теперь я по-настоящему понял, какой огромной, всепоглощающей была его любовь к сестре. И женщина тоже это увидела – пусть не до конца, но по-человечески почувствовала. Под натиском этой человеческой страсти в ней впервые пробудилось нечто такое, чего прежде я считал для неё столь же недоступным, как для нас – её ледяное спокойствие. Пробудилась душа – употреблю это привычное слово для обозначения того комплекса эмоций, что присущ человеку.

Гнев исчез с её нахмуренного лица. Она перевела взгляд на девушку, и страшный огонь в её глазах погас, уступив место мягкости. Потом она снова посмотрела на Вентнора. Долго, задумчиво всматривалась в него. В глубине её глаз дрогнуло что-то похожее на смутное участие, на вопрос, который она ещё сама не умела выразить.

И тогда на её прекрасном лице медленно расцвела улыбка. Она вдруг сделала его человеческим, преобразила, нежно коснулась милых, словно дремлющих губ – так лёгкое сновидение касается уст спящей девушки.

И на лице Рут, точно в зеркале, я увидел отражение той же медленно рождающейся нежности, того же понимания!

– Идёмте, – сказала она и первой вошла в сверкающую завесу.

Когда она проходила мимо, обняв Рут за плечи, я увидел на её белоснежном плече следы пальцев Вентнора. Они пятнали безупречную кожу, словно святотатственные отметины.

Несколько мгновений я медлил, глядя, как их фигуры постепенно растворяются в мерцающих тенях, становятся призрачными и нереальными. Потом поспешил следом. Погрузившись в туман, я ощутил приятное покалывание, учащение пульса, прилив того самого чувства благополучия, которое, как я вдруг осознал, с самого начала нашего странного путешествия смягчало нервное напряжение от постоянного контакта с невозможным; именно оно, в сущности, и позволяло мне выносить всё возрастающее бремя аномального.

Пытаясь классифицировать, привести в порядок свои ощущения, я пошёл быстрее и через дюжину шагов догнал остальных. Ещё дюжина – и мы вышли из мерцающей завесы.

Мы стояли на краю колодца, чьи стены состояли из того же зелёного туманного переливчатого вещества, сквозь которое мы только что прошли, но более мелкозернистого и плотного – словно образующие его частицы были сплетены здесь гораздо теснее. На тысячи футов над нами вздымался могучий цилиндр, и в уменьшенном круге, служившем ему устьем, я различал, едва-едва, более яркие звёзды; по этому я понял, что он выходит прямо на открытый воздух.

В добрых полмили диаметром была эта шахта, и по всей высоте её опоясывали правильными рядами широкие аметистовые полосы – точно кольца полого поршня. Цветом они повторяли те, что я уже видел прежде, до нашего спуска в это место, – те, на фоне сверкающих каскадов которых вырисовывались очертания невероятного города. И они находились в движении, вращаясь плавно, почти, казалось, со скоростью света!

Лишь один беглый взгляд я бросил на них, ибо моё внимание было приковано к невероятнейшему… сооружению – алтарю… машине? В тот момент я не мог подобрать для этого подходящего слова.

Оно возвышалось всего в сотне ярдов от нас, точно по центру колодца. Основанием ему служил массивный круглый постамент из вещества, похожего на мутный горный хрусталь. Его поддерживали сотни толстых стержней из того же материала.

Над ним поднималась фантастическая конструкция из мерцающих зеленоватых конусов и вращающихся золотых дисков – причудливая, но вместе с тем пугающе симметричная. Она напоминала невероятный угловатый головной убор какого-нибудь исполинского яванского божества, однако за всей её странностью ощущалась беспощадная математическая точность. Направленные во все стороны конусы, казалось, были сплетены из света и нитей металла.

Каков же был их цвет? Ответ возник сам собой, то был цвет таинственного элемента, окрашивающего солнечную корону – тот самый цвет, что можно увидеть лишь во время полного затмения. Неизвестный элемент, названный учёными коронием; его до сих пор никто не обнаружил на Земле. Быть может, думалось мне, это и есть электричество в своей единственной вещественной форме; электричество, обладающее массой; электричество, ставшее металлом; энергия, чьи колебания замедлены до состояния материи; энергия, превращённая в вещество.

Тысячи… десятки тысяч… неисчислимые сонмы этих конусов теснились друг к другу, образуя пирамиду, вершиной которой служил один колоссальный шпиль. Он поднимался почти до самого устья шахты.

В их расположении разум улавливал бесконечные вычисления, каждое из которых уводило в бесконечность; апофеоз геометрии, объемлющий ритмы неведомых пространственных измерений; сосредоточие уравнений звёздных полчищ, математику самого Космоса!

В полной тишине слева от хрустального основания выплыла огромная сфера. Она была вдвое выше рослого человека. Цвет её отличался от всех Металлических Существ, которых мне довелось видеть прежде: не насыщенно-синий, а почти лазурный. И ещё чем-то она отличалась – трудноуловимо, необъяснимо, но совершенно несомненно.

Следом за ней бесшумно двигались две пирамиды. Их острые вершины возвышались над сферой более чем на ярд. Они замерли, разглядывая нас. Тем временем с противоположной стороны хрустального постамента выплыли ещё шесть сфер – немного меньше первой, с густым пурпурно-лиловым отливом.

Они разделились, выстроившись по обе стороны от вожака, теперь стоявшего чуть впереди двух тетраэдров – замерших, словно бдительные стражи.

Так они стояли – этот загадочный ряд, – пристально изучая нас под сенью своего бога, или алтаря, или механизма из конусов и дисков в стенах шахты, залитых светом, – и в этот миг во мне выкристаллизовалась квинтэссенция всех странностей, пережитых прежде, сдавив горло и сердце; паническое одиночество охватило меня, будто я забрёл в чуждый мир – столь же незнакомый человечеству, сколь и человечество незнакомо ему, – мир, каким показался бы наш собственный мыслящему, подвижному кристаллу, затерявшемуся среди людей.

Норхала воздела обе белые руки в странно гармоничном, танцевальном и в то же время величественном приветственном жесте; из её горла вырвалась переливчатая тема её удивительно размеренного золотого песнопения. Была ли это речь, гадал я; и если да – молитва, мольба или приказ?

Огромная сфера затрепетала, пошла волнами. Быстрее, чем мог уследить глаз,