Снежный Декабрь - Лиана Аманик

— Вы своим выбросом чуть половину леса не разворотили, — в голосе Григория смешиваются напряжение и восторг. Он словно восхищён тем, что едва не случилось.

— Лучше помолчи! — рык Кирилла разрезает воздух, и я вздрагиваю. А потом, будто кадры старой киноплёнки, в голове вспыхивают воспоминания о том, что было между нами.

О боже…

Я краснею — нет, не просто краснею. Я пылаю изнутри, каждая клеточка тела горит от стыда и смущения. Это всё была я? Я умоляла его, уговаривала… Оборотня! Я сама тянулась к нему, сама просила, чтобы он…

— Алёна, ты бесстыжая! — шепчу, пряча лицо в ладонях. Но даже так я чувствую, как жар заливает щёки, шею, грудь.

И тут — новый удар. Комната наполняется странным, противным запахом. Я принюхиваюсь, и понимаю, что он исходит от меня. От моего тела.

— Я пахну старым прокисшим молоком? — спрашиваю, но ответа нет. Только тишина, да моё прерывистое дыхание.

Оборачиваюсь, и взгляд невольно падает на кровать. И тут же память, безжалостная и яркая, подбрасывает новые образы — его руки, его губы, его дыхание на моей коже. Я снова чувствую его пальцы, слегка царапающие мою спину, и внизу живота вспыхивает острое, почти болезненное желание.

А потом — новый запах. Мускусный, густой, с приторными сладкими нотками. Он заполняет комнату, давит на меня, заставляет лёгкие сжиматься, а ноги свести сильнее, чтобы унять пульсацию между них! И вместе с ним — горечь, будто кто‑то рассыпал вокруг целую гору горчицы. Горечь страха? Или что это?

— Она проснулась, — спокойный голос Григория пронзает меня, как ледяной клинок.

И только сейчас я осознаю — я голая!

— Мамочки, они же сейчас войдут! — мысли мечутся, как загнанные звери. Глаза судорожно ищут хоть что‑то, чем можно прикрыться.

И в тот самый момент, когда Кирилл открывает дверь, я уже натягиваю на себя его рубашку. Она еле‑еле прикрывает бёдра, но это лучше, чем ничего.

А потом… потом я вообще ничего не понимаю. По телу пробегает дрожь — такая сильная, что дыхание спирает, а лёгкие будто горят изнутри. И всему виной он. Кирилл. Его взгляд. Он смотрит на меня так, будто я самое желанное, самое вкусное, что есть на этом свете. А ещё я слышу его медведя. Его довольное, низкое урчание, которое отдаётся эхом в моей голове.

— Я так понимаю, ты знаешь, что со мной происходит, — говорю я, но голос звучит глухо, безжизненно. Это не вопрос — это признание поражения.

Кирилл хмурится. Его глаза на мгновение темнеют, губы вздрагивают в слабом оскале, а потом он молча разворачивается и уходит.

— И как это понимать?! — выкрикиваю я, и в голосе — ярость, растерянность. Я готова рвать и метать, но не знаю, куда направить эту ярость.

И тут — новый удар по нервам. Запах! Он становится невыносимым. Лёгкие будто заполняет горячая смола, густая, липкая, отравляющая каждый вдох.

Я оборачиваюсь к окну и замираю. Там, за стеклом, на меня смотрят пылающие огнём глаза чёрного медведя. В них — непроглядная ненависть, жажда, зависть, жадность… и лицо. Человеческое лицо, которое проступает сквозь звериный облик.

— Покажись! — приказ вырывается сам собой, и на мгновение, всего на мгновение, перед глазами возникает Антон.

Рёв за спиной — громкий, звериный, похожий на боевой клич — возвращает меня в реальность быстрее, чем я успеваю осознать, что делать.

Я оборачиваюсь и вижу Кирилла. Он сжимает толстую деревянную доску так сильно, что она трещит, ломается пополам. А когда я снова смотрю в окно — там уже никого нет.

Но… но… Там был человек. Человек, который много лет был для меня… другом? Или я всё перепутала? Или я совсем ничего не понимаю?!

Сердце колотится, как безумное, мысли путаются. Я чувствую, как страх и растерянность сковывают меня, но в то же время, где‑то глубоко внутри, пылает гнев. Что я там думала? Не знала куда направить свою ярость?! Я хочу знать правду. Я должна знать правду!

— Кирилл… — начинаю я, но он уже рядом. Его руки обхватывают меня, и от этого прикосновения по телу прокатывается волна тепла, вытесняя холод страха и осознания.

— Тише, — его голос звучит мягко, но в нём чувствуется сталь. — Всё будет хорошо. Я не позволю никому причинить тебе вред. Никому и никогда!

— Ты же знаешь, что со мной происходит. Я должна знать правду, — я смотрю ему в глаза, и голос дрожит, но я не отступаю.

Кирилл колеблется. В его взгляде — борьба. Между желанием защитить меня и необходимостью быть честным.

И я это не просто вижу. Я это чувствую, знаю, а ещё прекрасно слышу, как недовольно рычит на него медведь!

— Тебе бы лучше поесть сейчас, Алёна, – старается говорить спокойно Кирилл и указывает на доску, с которой вошёл в комнату. – Ты ещё не до конца восстановилась после…

– Разделения сил, – перебиваю его и начинаю осознавать, что между нам был не просто секс.

— Так, давай-ка оденемся. Григорий уже заждался, – Кирилл уже не придумывает ничего, а мишка у него под кожей, довольно урчит.

Я киваю, но мысли всё ещё крутятся вокруг увиденного. Антон… или не Антон? Кто стоял за тем окном? И почему я почувствовала такую ненависть, такую жгучую злобу, исходящую от него?

А ещё, почему я всё слышу и знаю, что… Ловлю подбадривающую, даже убаюкивающую волну от Кирилла и резко оборачиваюсь, но он стоит ко мне спиной. И что? Я, выходит сейчас слышу его медведя?

Я бросаю последний взгляд в окно. Там — лишь заснеженный лес, тихий и безмятежный. Но я уже знаю, что это спокойствие обманчиво. Что‑то надвигается.

Натягиваю быстро штаны и подойдя к Кириллу произношу ему в затылок, наслаждаясь тем, как волоски на нём встают дыбом:

– Слушай своего мишку, и не ври мне. А то, что-то я немного злая с утра.

Глава 21

— Алёнушка, радость моя! — довольно сказал Григорий, замечая, как мы выходим к нему.

А я неосознанно улавливаю его запах, и то, что чувствую, само собой заставляет растянуться мои губы в ответной улыбке. Оказывается, даже у счастья есть запах, и гордость тоже пахнет приятно. Но меня больше волнует, что я так спокойно реагирую на то, что всё это происходит