Луна в тумане - Генри Лайон Олди

С ожившим ружьём могла случиться такая же история. Или, скорее, противоположная — и тогда в хинава-дзю поселился бы дух Таро Кисиды. Не думаю, что для Кисиды-младшего это оказалось бы многим лучше, чем попасть прямиком в ад.

Меньше всего мне хотелось писать отчёт, опираясь на допущения самого сомнительного толка. Предположения — не то, что любит моё начальство. Мне вообще не хотелось писать отчёт! И мне повезло — через посыльного судья Кисида назначил мне встречу у ворот дома старьёвщика.

— Вчера я рассмотрел дело заново, — продолжил судья. — Это моё последнее дело, поскольку в конце недели я подам в отставку. Надеюсь, моё прошение будет удовлетворено. Что же касается моего негодного сына… За недостойное поведение, принуждение чужой жены к порочным поступкам, сокрытие правды и встречное ложное обвинение, сделанное им в отношении вас, господин Уно, и вашей несчастной супруги, но в первую очередь за введение суда в заблуждение, приведшее к ужасным, непоправимым последствиям…

Он перевёл дух.

— Таро Кисида приговорён мною к смертной казни. Завтра на рассвете он совершит самоубийство, очистив своё имя. В виде особой милости ему разрешено покончить с собой дома, в кругу семьи, а не на тюремном дворе. Также ему дозволено во избежание лишних мучений провести по животу сложенным веером, после чего он вонзит клинок себе в сердце. Господин Уно, вы хотите присутствовать? Я буду рад, если вы окажете нам эту честь.

От аромата лилий у меня кружилась голова.

Нет, не от лилий. Цветы тут были ни при чём.

— Не подавайте в отставку, господин Кисида, — старьёвщик выпрямился, отпустил столб. Казалось, сказанное судьёй влило в него новые силы, прибавило жизни, а не жизни, так достоинства. — Умоляю вас, не делайте этого. Будет обидно, если Акаяма лишится честного судьи.

Он хотел сойти с веранды, но передумал. Наверное, боялся упасть на ступеньках.

— Что же до вашего сына… Я не хочу его смерти.

— Приговор вынесен, — сухо напомнил судья.

— Да, я слышал. Есть ли способ его отменить? Изменить?

Кисида-старший задумался.

— Есть, — после длительного молчания сказал он. — Надо подать прошение князю Сакамото. Если князь согласится дать этому негоднику другое имя и фамилию, а также другую должность, приговор утратит силу, поскольку был вынесен в отношении другого человека.

— Другую фамилию?

— Да. В любом случае я потеряю сына, но он сохранит жизнь.

— Умоляю вас отправить прошение князю.

— Нет.

— Нижайше прошу вас сделать это.

— Не просите.

— Вы оскорбите меня своим отказом.

— Только ради вас, господин Уно. Дальше всё будет зависеть от ответа из замка.

Три раза. Этикет соблюдён: трижды Кэндзиро просил, на третий раз судья согласился. Когда я услышал приговор, я побледнел, когда же услышал о прошении, способном избавить Таро от смерти, кровь прилила обратно к лицу.

Можно было не сомневаться, что прошение судья Кисида заготовил заранее, вместе с приговором.

Он сильно рисковал. Старьёвщик мог и не знаться с милосердием. В конце концов, Кэндзиро Уно — не Тысячерукая Каннон! Тогда опозоренный Таро умер бы на рассвете. Князь ещё может отказать в прошении. Тогда Таро всё-таки умрёт. Хорошо, допустим, судья уверен, что князь не откажет…

Сына Кисида-старший лишится в любом случае. Даже если Таро после помилования зайдёт к отцу в гости — порог переступит чужой человек. Я представил, как прихожу к отцу под другой фамилией, взятой ради сохранения моей жалкой жизни. Распахиваю ворота, вступаю на двор: отец, матушка, Ран, Каори… Нет. Есть вещи, которые лучше не представлять.

Живые вещи. Убийственные вещи.

— Я не приглашаю вас в дом, — сказал Кэндзиро. — Я стыжусь своей бедности. Кроме того, я болен. В моём жилище дух несчастий и запустения. Не хотелось бы, чтобы он осел на вас, господа. Спасибо, что посетили ничтожного старьёвщика.

Уходите, услышал я.

Это было лучшее из возможного: уйти и забыть. Хотя забыть — это вряд ли.

Мы с господином Сэки пили саке.

Да, в рабочее время. Можно сказать, с утра. Да, прямо в кабинете начальства. И не просто саке, а «большой гиндзё» с фруктовым ароматом. И не просто пили, а господин Сэки угощал. Я бы сказал про нас — «два весёлых самурая», но сказать такое вслух было бы неслыханной дерзостью, и даже подумать такое было немыслимой глупостью.

Поэтому я ничего такого не думал и вслух не говорил.

Я всё ждал, когда начнётся театр, как часто бывает со мной, но театр не начинался. А может, это и был театр, но иной, незнакомый, из прошлых, давно забытых, или будущих, ещё не наступивших времён.

А может, я ещё недостаточно выпил для театра.

Ожившие вещи и прочие ужасы, сопутствовавшие истории дядюшки Кэндзиро, мы не обсуждали. Её как бы и не случилось, этой истории. Разве что господин Сэки время от времени спрашивал:

— Так что, никакого дела?

— Никакого, — подтверждал я.

— И никакого отчёта?

— Ни малейшего, — соглашался я. — Ни устного, ни письменного.

— И нас это всё — ну, вы поняли! — совершенно не касается?

— Даже краешком, — уверял я.

— Вы поймите, я не для себя интересуюсь. Час назад приходил посыльный из суда, от судьи Кисиды. Судья интересовался, существует ли дело, к которому могла бы иметь отношение его семья. Я заверил Кисиду, что в нашей службе нет и не было дел, связанных с его почтенным семейством.

— И правильно сделали. Откуда у нас такие дела?

— Там какие-то неприятности с сыном судьи. Не слыхали?

— С секретарём? Нет, не слышал. А что с ним?

— Точно не скажу. Думал узнать у вас.

— Как жаль! Увы, мне ничего не известно.

— И это к лучшему. Ваше здоровье, Рэйден-сан!

— Примите моё уважение, Сэки-сан!

Я сидел за отдельным столиком, ближе ко входу. Столик принёс слуга, а заодно — мягкую подушку. Великая честь! Господин Сэки расположился за своим рабочим столом, перед стеной с изображением карпа. Помимо чашки и бутылочки саке, перед начальством лежала плоская коробка из плотного картона. Сэки Осаму периодически доставал из неё какую-то гравюру, выполненную на красной бумаге, любовался ею и прятал обратно.

Хотелось спросить, что это за гравюра, но я не решался.

— Мой почтенный отец — коллекционер «картин плывущего мира», — похоже, господин Сэки уловил мой