Луна в тумане - Генри Лайон Олди

— Святой Кэнсё? Сбежал, прячется. Так вы ж и сами знаете!

— Мы-то знаем, что он сбежал. Нам бы знать, почему?

— Зачем вам такое знать?

— Чтобы прегрешение его не повторить. Ой как не хочется возвыситься — и после бегать, скрываться. С небес да в лужу! Вот и интересуемся…

— И рады бы помочь, да нечем. Кто ж его знает, отчего он в бега пустился!

— Мы за ним приехали, а его и след простыл.

— Да неужели, Тадамунэ-сан! Вы, значит, за ним приехали…

…дом. Простой, небогатый.

В таком же доме живёт в Акаяме семья Торюмон.

Колодец во дворе. На верёвке сушится после стирки монашеская ряса. Дальше — поленница дров и колода для колки. Ворота рассохлись, скрипят на ветру. Их никто не запер; похоже, здесь это вообще не принято.

К воротам подъезжают двое самураев. За ними идут носильщики с паланкином. Не спешиваясь, не заезжая во двор, самураи привстают в стременах.

Самураи кричат, зовут.

Ждут.

Напрасно ждут. В доме никого нет.

Я слушал Тадамунэ и видел всё это, как наяву. Я знал, что в правительственном квартале, где крыши кроют не соломой — черепицей, а улицы мостят брусчаткой, есть ворота, красные как кровь, как ворота Дзодзё-дзи, через которые мы вошли на территорию храма; и над теми воротами блестит золочёный герб: карп и дракон свились в кольцо, перетекают друг в друга. И есть за воротами управа побольше да побогаче нашей, потому что столица, не глушь провинциальная, и есть там кабинеты, куда не стыдно и первому министру зайти…

А живёт святой Кэнсё, как и я, на окраине. Даже победнее, потому что у меня семья, а он монах. Нет, это я не туда свернул. Есть у него и семья, и дети, поскольку лишь его потомки могут унаследовать чин и звание главы службы Карпа-и-Дракона в Эдо.

— Велено было сопроводить его к вам на Госю, на Красную гору. Посадить на корабль и переплыть пролив, не медля ни мгновения!

— Ага, доставить и проследить, чтобы молился как следует, с усердием. Близко не подходить, издалека смотреть. Если что занадобится, так исполнять…

— Чтобы молился? О чём?!

— Говорю ж, не знаем. И во время моления был приказ близко к нему не подходить. Чтобы не подслушивать, значит.

— А святой Кэнсё знал? Или он тоже не имел понятия?

— Нет, он знал. Его к великому господину за день до отъезда вызывали. Думаю, там ему всё и объяснили, до тонкостей.

— Ему, значит, объяснили, а он не поехал? В бега пустился?

— Выходит, что так. Кампай!

— Кампай! Нет, не понимаю. Ехать ещё куда-то… Он что, не мог тут молиться, в храме? Как все? Это уже после фуккацу святого Ёсая было?

— Нет, до. Ёсай тут молился, вот святого Кэнсё, должно быть, на Госю и отрядили.

— Да разве тут павильонов мало? Молились бы в разных!

— Ну, не знаю. Воля сёгуна, и все дела.

— Выходит, он сбежал, а его не ищут?

— Отчего же не ищут? Ищут, просто найти не могут. По всем дорогам гонцов пустили, в городе обыски… А как найдут, непременно накажут.

— В тюрьму бросят? Сошлют на погибель?

— Это вряд ли. Накажут, как святого Ёсая. Обидно будет только, если мне или Тадамунэ прикажут ему голову рубить. Тело у меня хорошее, бодрое, жалко отдавать. Да и в ад, скажу прямо, не хочется. Хотя великий господин сказал: кто долг честно исполняет, тому ад не страшен…

— Что, и святого Кэнсё на фуккацу пустят? Быть не может!

— Кампай!

— Кампай! Передайте мне вон ту тыковку…

— Может, Рэйден-сан. Очень даже может. Вы что, думали, Ёсай — первый, кто моление не управил, как следует? И он не первый, и этот ваш… как его? — а, святой Иссэн! Так и он вряд ли последний. Это пока великому господину не надоест…

— Не первый? И всем фуккацу состряпали? В наказание?

— В поощрение. Поощрили, значит, молиться лучше, ревностней.

— И давно это моление тянется?

— Месяца два будет, или больше. Вот и вашего начальника, святого Кэнсё, накажут, как других. Только на должность не вернут, нет. Не бегай, кролик!

— Хо-хо! Святой Кэнсё — кролик!

— Птица! Ушами взмахнул — и в небо!

— Теперь вы, Сэки-сан, столичной управой заведовать будете. Да вы не скромничайте, слухи-то ходят! Ну, за вашу удачу! Она к вам милостива, как я погляжу…

— За удачу!

— Что же это получается, Тадамунэ-сан? Всем, кто раньше молился, документы о перерождении выписали, а для святого Ёсая, извиняюсь, нас из Акаямы вызывать понадобилось? Неужели в Эдо не нашлось дознавателя?

— Так никому и не выписали, Рэйден-сан! Ни единого документика…

— Вы же сами сказали: всем фуккацу состряпали!

— Ну да! Фуккацу состряпали, а грамоту о перерождении — нет! Ни единой, поняли? Наши дознаватели горой встали: не подпишем, и всё тут! Наотрез отказались.

— Что хотите, говорят, с нами делайте, а наших подписей на таких грамотах не будет. Ссылайте, терзайте, а мы не согласные…

— Сидят с тех пор под домашним арестом. У них вообще в последние месяцы не управа, а весёлый квартал…

— Муж моей сестры — стражник, у них на воротах стоит. Все сплетни знает! Говорит, то документы в архиве теряются, то фамилии в грамотах — записали одну, смотрят, уже другая. То ещё какие несуразности…

— Правильно их, бездельников, арестовали! С великим господином спорить вздумали…

— Сёгун ещё не знает, что бы с ними такого сотворить…

— Вот и послал за вами. Есть, говорит, у меня в Акаяме верные люди. Истинные самураи! Я их в таком деле видел…

— …в таком, где сразу ясно, для кого верность господину — наипервейшее дело…

— Вы Ёсаю грамотку оформите, тут к вам и остальных приведут. А от вас — по павильонам разгонят…

— …чтобы дальше молились, да с усердием…

— Кампай!

После ухода Тадамунэ и Кейдзи мы сперва молчали.

Переваривали, и вовсе не закуски.

Я был в достаточной мере трезв, господин Сэки тоже. Пили мы мало — на наше счастье, самураи не вглядывались, сколько осталось в наших чашечках после очередного тоста. Кроме того, как я узнал