Новые опасные видения - Харлан Эллисон

– Не знаю. Думаю, вы даже не знаете, что такое обещание. Это уже скоро было нарушено.

– Что это значит? Кем, как?

– В Ришвеле, Новая Ява. Четырнадцать дней назад. Землянины из лагеря на Ришвеле сожгли поселение и убили его жителей.

– Да о чем вы?

– О вестях, что нам принесли из Ришвела.

– Ложь. Все это время мы были на радиосвязи с Новой Явой, до самой бойни. Никто не сообщал об убийствах местных ни там, ни где-либо еще.

– Вы говорите ту правду, которую знаете, – сказал Селвер. – А я – правду, которую знаю я. Я верю в ваше незнание об убийствах на Ришвеле; но и вы поверьте в мои слова о том, что они были. Вот что остается: обещать вы должны нам и с нами – и должны сдержать обещание. Вы захотите обсудить это с полковником Донгом и остальными.

Госс сдвинулся с места, словно уже хотел вернуться в ворота, потом повернулся и проговорил глубоко, хрипло:

– Кто ты, Селвер? Ты… это ты организовал нападение? Ты их возглавил?

– Да, я.

– Тогда вся кровь – на твоих руках, – сказал Госс, и неожиданно свирепо: – И кровь Любова тоже. Он мертв – твой «друг Любов».

Селвер не понял выражения. Он уже изведал убийство, но о чувстве вины знал только понаслышке. На миг встретив бледный, ненавидящий взгляд Госса, он ощутил страх. Накатила тошнота, смертный холод. Он попытался их оттолкнуть, на миг закрыв глаза. Наконец произнес:

– Любов – мой друг, и потому не мертв.

– Вы дети,– с ненавистью бросил Госс.– Дети, дикари. У вас нет понимания реальности. Это не сон, это по-настоящему! Вы убили Любова. Он умер. Вы убили женщин – женщин – сожгли их заживо, забили, как скот!

– Надо было оставить их в живых? – спросил Селвер с той же злобой, как Госс, но тише, нараспев. – Чтобы плодились, как насекомые в теле Мира? Чтобы вы взяли нас числом? Мы убивали, чтобы оскопить вас. Я знаю, что такое «реалист», мистер Госс. Мы с Любовым обсуждали эти слова. Реалист – это тот, кто знает и мир, и свои сны. Вы не разумны – на тысячу ваших не найдется ни одного, кто умеет видеть сны. Не умел даже Любов, а он лучший из вас. Вы спите, просыпаетесь и забываете сны, снова спите и снова просыпаетесь, и так всю жизнь, и думаете, что вот это – бытие, жизнь, реальность! Вы не дети, вы взрослые, но безумные. Вот почему вас пришлось убить – пока вы не свели с ума и нас. А теперь возвращайтесь и говорите о реальности с другими безумцами. Говорите долго и хорошенько!

Охрана открыла ворота, угрожая землянинам внутри копьями; Госс ушел, ссутулив широкие плечи, как от дождя.

Селвер очень устал. Пришли, чтобы проводить его, старейшина Берре и другая женщина; они вели его под руки, чтобы он не упал, споткнувшись. С ним шутила молодая охотница Греда, сестра от его Древа, и Селвер легкомысленно ей отвечал, смеялся. Обратный путь в Эндтор словно бы занял много дней.

Он слишком устал, чтобы есть. Отпил теплого бульона и прилег у Мужского Костра. Эндтор был не поселением, а простым лагерем у большой реки – излюбленным рыбным местом всех поселений, что когда-то находились в окрестных лесах, до прихода землянинов. Здесь не было своего Дома. Только два кострища, сложенных из черных камней, и долгий, поросший травой берег, где можно поставить палатки из шкур и шалаши из плетеного рогоза – вот и весь Эндтор. Река Мененд, главная река Сорнола, неустанно говорила с Эндтором во сне и наяву.

У костра собралось немало стариков – одних он знал по Бротеру, Тунтару и своему уничтоженному городу Эшрету, других не знал вовсе; по их глазам и жестам он видел, по их голосам слышал, что все они – Великие Сновидцы; наверное, больше сновидцев, чем когда-либо собиралось в одном месте. Вытянувшись на траве во весь рост и уложив голову на ладони, он сказал, глядя в огонь:

– Я назвал землянинов безумными. Не безумен ли я сам?

– Ты не отличаешь одного времени от другого, – сказал старый Тубаб, подкладывая в огонь сосновую ветку, – потому что слишком давно не грезил во сне или наяву. Расплата за это будет долгая.

– Нехватка снов и грез – все равно что отрава землянинов, – прибавил Хебен, который был рабом и в Централе, и в лагере «Смит». – Землянины травят себя, чтобы грезить. Я видел, как один принял отраву и сидел с видом сновидца. Но они не могут ни вызвать сны, ни управлять ими, ни ткать, ни ваять, ни перестать грезить; сны подчиняют их, гонят. Они совсем не знают, что у них внутри. То же и с тем, кто не грезил много дней. Пусть он мудрейший в своем Доме – он все равно еще долго будет сходить с ума, сейчас и потом, тут и там. Он будет подчинен, порабощен. Не поймет самого себя.

Глубокий старик с акцентом Южного Сорнола положил руку Селверу на плечо, пригладил и сказал:

– Мой дорогой юный бог, тебе нужно петь, тогда тебе полегчает.

– Не могу. Спойте за меня.

Старик запел; остальные подхватили, вливались высокие и пронзительные, почти нестройные голоса – словно ветер в рогозе Эндтора. Пели они одну из песен о ясене, об изящных резных листьях, что желтеют осенью, когда наливаются красным ягоды, и о той ночи, когда их серебрят первые заморозки.

Селвер слушал песню Ясеня, а рядом с ним лежал Любов. На земле он не казался таким чудовищно высоким, большеруким и длинноногим. Позади него на фоне звезд чернело полуразрушенное, выжженное здание. «Я – как ты», – сказал Любов, не глядя на Селвера, тем голосом снов, что сами стараются раскрыть свою неистинность. Сердце Селвера отяжелело от скорби по другу. «У меня болит голова», – произнес Любов уже своим голосом, потирая, как всегда, шею под затылком, и Селвер потянулся, чтобы коснуться его, утешить. Но во времени мира Любов был лишь игрой тени и огня, и старики пели песнь Ясеня о цветах на черных ветвях, что белеют весной средь резных листьев.

На следующий день землянины, заточенные в загоне, послали за Селвером. Он пришел в Эшсен днем и встретился с ними снаружи бараков, под ветками дуба, потому что людям Селвера было не по себе под голым открытым небом. Раньше Эшсен был дубовой рощей; колонисты не оставили ничего крупнее этого дерева. Они сошлись на пологом склоне за домом Любова – одним из шести-восьми, что уцелели в ночь огня. С Селвером под дуб пришли Резван, старейшина Берре, Греда из Кадаста и другие пожелавшие участвовать в переговорах; всего около дюжины. Многие