Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Туманов открыл Уложение, вздохнул и произнес:

– Статья 153 Уложения о наказаниях от июля 1832 года. Нападение на должностное лицо при исполнении им службы. Карается… – он махнул рукой, помолчал и добавил: – Видит бог, я этого не хотел. Забирай его, Митрофан.

Руки вздернули еще выше. Острая боль ударила в плечи и спину. Василий охнул и побежал вперед, понукаемый невидимыми тюремщиками. Он видел только тропу перед собой, слышал гул голосов, потом он почувствовал запах угля и горелого железа.

Кузница, его привели в кузницу. Зачем? Неужели набивать кандалы?! Он снова дернулся.

– Но-но, не балуй! – раздался позади злой голос. – Подожди уж.

Зачем они пришли, чего ждать? Василий, сколько мог, задрал голову… и увидел.

Впереди любовно начищенное и смазанное маслом стояло устройство, знакомое ему по книгам и гравюрам. Механизм, изрядно проредивший детей революции, которую сами французы назвали Великой.

Гильотина.

Оступись только Медведчук, ничего бы не было. Но перед тем споткнулся еще один гвардеец – со спины поди угадай кто, да и не важно, качнулся влево, и Медведчук, чтоб не врезаться в него, неловко ступил вправо. В бурно, могуче бегущей толпе лейб-гренадеров возникла прореха, и поручик рассмотрел больше, чем за миг до того.

Прежде ему получилось высоко над солдатскими головами увидеть только каски и плюмажи конных кавалергардов, вроде бы преграждающих путь. Преграждать путь полку сейчас было нельзя, так что поручик намеревался выкрикнуть: «В штыки!» и прорваться к месту сбора, оттеснив кавалеристов, благо тех, похоже, немного. Но сейчас…

Он резко поднял руку. Те, кто были рядом и позади, увидев это, замедлились, а передние, не получив команды на прорыв, замедлились перед кирасирами, хотя тех и вправду оказалось где-то с дюжину. Ну, тем лучше.

Просто вот так взять и оттеснить их никак не следовало. Во всяком случае, одного из них.

Поручик, как воду, разгреб руками в стороны затоптавшихся на месте лейб-гренадеров, которые, едва остановившись, без приказа начали ровнять ряды. Так что вышел он не перед толпой, а перед строем. Это было скорее плохо: теперь следовало торопиться.

Тот, кто возглавлял кавалергардов, давно уже шарил взглядом по наспех выстраивающемуся полку, ища хоть кого-нибудь из офицеров. Поручика увидел только сейчас: да, тот был маленький, доселе полностью тонул в гренадерском море. А всадник – саженного роста (всем было известно, как он гордится тем, что не ниже прапрадеда!), да еще на коне-великане. Очень ему важно выситься даже над высоченными – это тоже всем известно.

– Куда? – осведомился сквозь зубы, глядя на поручика, как на совершенно пустое место.

– К своим, ваше высочество! – бодро отрапортовал тот. – На Петровскую!

Пауза.

– Тогда вам туда, – не дрогнув, произнес Николай (но уголок рта все же чуть заметно пополз вниз). И указал рукой налево.

Поручик молчал, на собеседника глядел без страха, полк разворачивать не спешил. Видя это, кирасиры начали было придвигаться ближе, но тут разом придвинулись и солдаты, смешав так и не успевшее окостенеть построение. Некоторые держали ружья на руку.

– Уводите своих людей, господин офицер… – процедил цесаревич все так же надменно, – если вы действительно офицер, а не ряженый. Смир-рна! – вдруг рявкнул он великолепным командирским голосом. Однако на лейб-гвардейцев, к счастью, уже вновь обратившихся из фрунта в пусть сплоченную и грозную, но толпу, это не подействовало.

Поручик положил руку на эфес и увидел, как взгляд Николая метнулся, оценивая его оружие. Вот именно – не форменная сабля с повязанным по уставу темляком, а сильно изогнутая турецкая, старой ковки, в потертых кожаных ножнах. Гвозди рубит, как масло.

Еще с утра он, готовясь к присяге и даже успев поцеловать крест тому, кого сейчас именовал высочеством, нацепил на пояс эту саблю, батюшкино наследство – чуть ли не единственное. Потому что твердо знал: сегодня – будет. Присяга эта, пусть даже полковник поторопился ее организовать, не настоящая: Московский полк и Гвардейский экипаж не присягнут, другие к ним присоединятся, и начнется. Командир и друг Александр Сутгоф уведет к месту сбора свою роту, а его собственное задание известно уже со вчера: «Сможешь – увлеки весь остальной полк, не сможешь – приходи один». Он смог.

А полковник… Что полковник: в морду надо пореже норовить, Николай Карлович, да по-русски чисто говорить учиться, чай, не немчее Саши Сутгофа. Тогда в смутный день междуцарствия и послушают гвардейцы вас, а не любимого поручика.

– Я, Лейб-гвардии гренадерского полка поручик Панов-второй, вас, ваше императорское высочество, задержи…

– С государем говоришь, мальчишка! – бешено выкрикнул седоусый кирасир, понукнул коня и тут же осадил: перед конской мордой, грудью, на уровне бедер и живота всадника морозными искрами засверкала стайка штыков.

(«Константин наш государь!» – звонко выкрикнул совсем юный голос, и Панов украдкой улыбнулся: Егорушкин, младший из лейб-гренадеров, даже моложе его самого. «Константин!» – вразнобой подхватило еще несколько голосов.)

– …задерживаю, – невозмутимо договорил поручик. – За мятеж против императорской власти. Извольте спешиться и следовать за мной.

– Я тебе сейчас спешусь… – бешено прошептал цесаревич, но носок ботфорта действительно начал выдвигать из стремени. Впрочем, движение это не завершил.

Все уже было понятно и даже сказано, оставалось приступать к делу, а вот с этим у обеих сторон вдруг случилась заминка. Кавалергарды горячили лошадей, понуждая их танцевать на месте, но впрямую не бросая на пеших гренадеров и не выхватывая палаши; поручик тоже не обнажил свою смертобойную саблю, запоздало осознав, что толку от нее сейчас все-таки будет чуть. Солдаты, остерегаясь соваться под копыта, без приказа теснили и окружали всадников, стремились отрезать их от цесаревича, а те, наоборот, прилагали все усилия, чтобы втиснуться между ним и штыками. Сам же цесаревич…

– Константин!

Штыки плясали, подковы звонко били о мостовую, но кровь пока не пролилась.

– Ура императору Константину!

– За Константина!

– За Константина и конституцию! – вдруг долетел разухабисто-нетрезвый возглас со стороны, где уже начали собираться партикулярные зеваки, как же без них.

– Жену его… – угрюмо хохотнул фельдфебель Нефедов, старший из лейб-гренадеров, ветеран трех походов и георгиевский кавалер. Тут же захохотали все: на мгновение смех объединил конных и пеших, военных и штатских, тех, кто за Константина и кто за Николая.

Одна из лошадей заскользила по обледеневшей брусчатке, вздыбилась и с диким, рвущим душу визгом рухнула, придавив всадника. Невольно все взгляды обратились туда, поручик тоже не