Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
— Бой, — бросила мама, перехватив мой взгляд. — С хлебозавода. Садись. Ешь.
Она навалила мне полную тарелку и грузно опустилась напротив, сразу вытянув ноги под столом. Руки у неё были в мелких белых шрамах, будто их годами прихватывало краем горячей жести. Позапрошлой ночью на лестнице этого самого подъезда меня мутило от одного запаха жареной картошки. Теперь же я готов был съесть всю сковороду вместе с чугуном!
— Звать как?
— Сава.
— С какого курса?
— Мам, я ж тебе говорила, с моего, мы в одном…
— Я не тебя спрашиваю.
— С Полиного, — отозвался я. — В одном потоке.
— Подрался где?
— У общаги. Майские же, народ гуляет. Их трое было, и им захотелось закурить, а я некурящий. Вот и не договорились.
— А лицо?
— Витрина. Я, когда падал, щекой в стекло въехал.
— Витрина, — повторила мама и откусила хлеба.
Как всегда, я врал складно, так что больше она ничего не переспрашивала, только жевала и поглядывала на меня. Потом она перевела взгляд на дочь, вернула его ко мне и сощурилась.
— Из-за неё, что ли?
— Ма-ам!
— Полина. Я спрашиваю.
— Из-за сигареты, — заверил я. — Честное слово.
— Ага. — Мама подцепила вилкой картошку. — Из-за сигареты.
Она придирчиво ощупала меня глазами, от макушки до носков. Так, должно быть, у себя в цеху она проверяла тесто, прежде чем пустить его в печь. Тощий да лохматый, ещё и в дочкиной кофте, жених из меня выходил, прямо скажем, второго сорта. Что она там для себя решила, я по её лицу так и не прочёл.
— Ешь давай. Худой какой.
— Родители где? — спросила она, когда я ополовинил тарелку.
— Детдомовский я.
Она и бровью не повела. Подцепила лопаткой со сковороды ещё картошки, с поджаристой корочкой, переложила мне и подвинула поближе хлеб. Жалость она, видно, держала за оскорбление, и за это я её сразу зауважал. На тесной кухне жарило от плиты, щёки у меня горели, и так хорошо мне давно уже не бывало.
— Я завтра опять с семи, — обронила мама Поле, не глядя на неё. — Взяла за Нинку третье. Праздничные двойные, к лету как раз.
— Мам, тебе ж нельзя! У тебя давление!
— У меня сбор.
— Да какой сбор, ты в прошлый раз со смены по стенке…
— Поля. — Мама сунула ей хлеб. — Ешь.
Я протянул маме через стол пустую тарелку.
— А можно ещё?
Мама глянула на тарелку, на меня и молча наложила вторую, выше первой. Теперь я ел медленно и молча, жмурясь, пока не подобрал коркой последний масляный блик.
За ужином я изучил маму подробнее любого врача с аппаратом. Через стол, в метре от себя, я читал чутьём её давнее давление, как старую книгу по загнутым уголкам. Сердце у неё много лет толкало кровь против напора, отчего стенка левого желудочка потолстела, загрубела, будто ладонь у кузнеца. Сосуды в почках уже начали сужаться и твердеть. Вот они-то и беспокоили меня посильнее сегодняшней головной боли… С такими почками на двойных сменах долго не стоят. А она только что при мне взяла за Нинку ещё одну смену!
Когда мама поднялась и, держась за поясницу, потянулась к полке за большой банкой с надписью от руки, я подхватился раньше неё.
— Давайте я заварю. Я фитотерапией увлекаюсь, читаю много.
Поля поперхнулась чаем. Мама смерила меня взглядом.
— Ну завари.
Сбор у неё и правда был ужасный: ромашка пополам с валерианой и трухой, которую я так и не опознал. Зато рядом на полке стояли аптечные коробки с пустырником и боярышником, а в бумажном пакете с рынка нашлась мелисса. Для виду я бросил в заварник щепотку её сбора, а остальное набрал из коробок и пакета.
— А мёду можно? Я… нет, правда, можно?
— Ешь. Не жалко.
Мама сама подвинула мне банку, ту же, из которой Поля днём сластила мне чай. Я зачерпнул прямо из неё четыре раза подряд. Каждая ложка отзывалась в груди всё той же половинкой процента. Пятую я зачерпывать не стал, она прошла бы мимо, как вода мимо полного ведра. Ждать, пока всё утечёт, было незачем. Помешивая в маминой кружке той же ложкой, я придерживал её пальцами за бок. Все два процента, какие я набрал, ушли в чай разом. Мана в траве только подгоняла то, что та и так умела. Пустырнику с боярышником ровно это и требовалось: унять сердце и расслабить сосуды. В груди снова стало пусто, только на этот раз я выскреб всё сам и ни о чём не жалел.
Мама поднесла кружку ко рту, заранее поморщившись, будто ждала знакомой горечи. Отпив, она помедлила и потянула ещё.
— Не такой какой-то.
— Я пропорцию поменял. Чтоб мягче.
— Хм. — Она допила до дна и отставила кружку. — Сбор у меня хороший, если с умом заварить. А врачи всё таблетки да таблетки.
К ночи, уже из Полиной комнаты, я слушал её сквозь стену. Там зашипела груша тонометра, а мама вполголоса пробормотала цифры и заскребла ручкой по бумаге. Я потянулся к ней чутьём и сверился: сто тридцать пять, в затылке отпустило, и сердце толкало ровнее. Поля просунула голову в дверь, сияя.
— Мама говорит, голова прошла! — Она съехала на шёпот. — Говорит, сбор в этот раз удачный. Прикинь? — Она вдруг прищурилась. — А ты ей туда чё сыпанул?
— Пустырник. Боярышник. Мелиссу.
— И всё?
— И мёд.
— Мёд, значит…
Поля постояла в дверях, будто ждала, что я скажу дальше, потом хмыкнула и прикрыла дверь.
Вот и первая выплата по долгу… Будь у меня процентов пять-шесть, я поправил бы утолщённую стенку и почечные сосуды секунд за десять. Пока же всё, что я набирал, к ночи утекало. На маму всерьёз меня пока не хватало, так что долг выходил длинный. Я лежал, смотрел в потолок на