Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Немец. Без каски, без ремня, в расстёгнутом мундире. В поднятой руке — палка, на палке — что-то белое. Нижняя рубаха, должно быть. За ним — ещё один. За вторым — третий, опираясь на плечо четвёртого. Они вышли из тумана и остановились, увидев стволы, и стояли, не опуская рук, и смотрели на орудие, которое смотрело на них.

Наводчик у панорамы медленно снял руки с маховиков.

— Товарищ гвардии майор, — сказал он, не оборачиваясь. — Это как?

— Это сдаются, — сказал Ковалёв. — Бери.

Их взяли. Потом из тумана вышли ещё. И ещё. Они выходили группами и поодиночке, с белыми тряпками и без, с поднятыми руками и с руками, которые уже не поднимались. Выходили с поляны — оттуда, где ночью шли на орудия. Выходили из леса за поляной — оттуда, куда не дошли. Выходили молча, и только кто-нибудь из них время от времени говорил одно и то же слово, как будто боялся, что без этого слова их не поймут.

Ковалёв слово понимал. Оно было «камрад».

Туман поднимался медленно. Сначала открылась опушка напротив, потом деревенские печи, потом горелые танки на середине поляны. Потом — поляна.

Он посмотрел на неё один раз. Долго, внимательно, как смотрят на карту перед тем, как её сложить. Потом отвернулся и больше в ту сторону не смотрел.

Пленных собирали на дороге, за второй батареей, в низинке. К восьми утра их было столько, что пехотный капитан с забинтованной рукой перестал спрашивать у своих бойцов, сколько, и только махнул рукой, когда очередной сержант подбежал докладывать.

— Сажай к остальным, — сказал капитан. — И воды им дай. Колодец за печами есть.

— Колодец, товарищ капитан, ночью…

— Знаю. Другой найди.

Капитан подошёл к Ковалёву, сел на станину орудия, достал папиросы. Протянул. Ковалёв взял. Прикурили от одной спички.

— Хорошо постояли, — сказал капитан.

— Хорошо.

— У меня половины нет, — сказал капитан. Сказал просто, как говорят про погоду. — Пулемётчики почти все. Их первыми.

Ковалёв кивнул. Он видел ночью, как замолчал один из пулемётов, и как капитан сам лёг за него.

— А ты молодец, майор, — сказал капитан. — Я думал, артиллеристы только по танкам умеют. А вы — по всему.

— По всему, — согласился Ковалёв.

Больше они ни о чём не говорили. Докурили, и капитан ушёл к своим, к тем, кто остался.

Около девяти подошли к нему два бойца с первой батареи, ведя под руки немца.

Немец был офицер. Не молодой, лет за сорок, в полевой форме с майорскими погонами, без фуражки. Лицо небритое, серое, с глубокими складками у рта. Правая рука на перевязи, свежей, наложенной по всем правилам. Шёл он сам, бойцы его только придерживали, чтобы не упал.

— Товарищ гвардии майор, — сказал один из бойцов. — Вот. Командира требует. Говорит, по-вашему — майор. Говорит, хочет сдаться старшему.

Ковалёв посмотрел на немца. Немец посмотрел на него.

Переводчик — лейтенант из штаба полка, бывший учитель немецкого из Куйбышева — подошёл, встал рядом. Немец заговорил. Говорил он ровно, медленно, выговаривая каждое слово, как будто диктовал.

— Он говорит, — переводил лейтенант, — что он командир артиллерийского дивизиона. Бывший. Что его дивизион был уничтожен позавчера, с воздуха, на дороге. Что ночью он шёл с группой пехоты. Что он сдаётся и просит обращаться с его людьми согласно… согласно конвенции.

Немец левой рукой расстегнул кобуру, достал пистолет и протянул его рукояткой вперёд. Ковалёв взял. Пистолет был тяжёлый, тёплый, и магазин в нём был пустой.

— Скажи ему, — сказал Ковалёв, — что с его людьми будут обращаться нормально. Что раненых перевяжут. Что их накормят.

Лейтенант перевёл. Немец кивнул. Потом помолчал и сказал ещё что-то, глядя Ковалёву в лицо.

— Он спрашивает, — сказал переводчик, — как вы узнали, что они пойдут здесь.

Ковалёв посмотрел на немецкого майора. На его серое лицо, на руку в перевязи, на глаза, в которых не было ни страха, ни ненависти — одна усталость и что-то похожее на профессиональное любопытство. Артиллерист. Такой же, как он.

Ночью Бурмистров спрашивал его: вы знали, что так будет? Теперь спрашивал этот.

— Скажи ему, — сказал Ковалёв, — что им больше некуда было идти.

Лейтенант перевёл. Немец долго молчал. Потом медленно кивнул — один раз, как кивают, соглашаясь с неприятной, но верной поправкой к расчёту.

— Он говорит, — перевёл лейтенант, — что это правда. Что он это знал ещё вечером. Что его генерал тоже знал. Но что они должны были попробовать.

— Скажи — я знаю.

Немец выслушал, опять кивнул, и бойцы повели его к остальным, на дорогу.

Ковалёв стоял и держал в руке пустой пистолет. Потом отдал его переводчику.

— Сдашь в штаб, — сказал он. — Мне не надо.

Он знал, что будет с этими людьми дальше. Их соберут в колонны и поведут на восток, пешком, до ближайшей станции. Посадят в вагоны. Повезут. Кого-то — в лагеря, на лесоповал, на стройки, в шахты. А многих, десятки тысяч, — в Москву. Он читал об этом и видел кадры: через три недели по Садовому кольцу пройдут колонны пленных немцев, с генералами во главе, а за ними пойдут поливальные машины и смоют с асфальта то, что после них останется.

Может быть, этот майор с рукой на перевязи тоже пойдёт по Садовому. Может быть, увидит Москву, до которой не дошёл в сорок первом.

Ковалёв подумал, что немец этого не знает. Что никто на этой поляне этого не знает. Кроме него.

Он пошёл вдоль опушки.

Перевязочный пункт Мангасарова развернула в лощине за первой батареей, там, где ночью стояли кухни. Санинструктор выбрала это место сама, никого не спрашивая, и Ковалёв, увидев его, понял почему: в лощине было тихо, не дуло, была вода из ручья, и сюда не долетали с поляны голоса.

Раненые лежали рядами на плащ-палатках, на шинелях, на лапнике. Наши — слева. Немцы — справа. Между ними ходила Мангасарова с сумкой через плечо, и за ней ходил ездовой, который в первое утро наступления на подножке санитарной машины слушал, как она ругается, и теперь носил за ней ведро с водой.

Ковалёв остановился у края лощины.

Мангасарова сидела на корточках над немцем. Немец был молодой, совсем мальчишка, с рыжими ресницами и с веснушками на носу, и живот