Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Он взял карандаш.

И записал не итог. Он записал адрес. Адрес матери Звонарёва, который утром дал ему Бурмистров, — какая-то деревня под Тамбовом, почта, улица. Записал, чтобы не забыть написать ей письмо.

Потом закрыл тетрадь.

Считать не стал.

Карта кончилась на третий день.

Малахов сообщил об этом утром, на привале, у колодца в какой-то деревне без названия — название было, но табличку с ним немцы, уходя, зачем-то сорвали, а местные ещё не успели повесить свою. Бывший землемер подошёл к Ковалёву, держа в руках планшет, и вид у него был такой, будто он пришёл доложить о потере знамени.

— Товарищ гвардии майор, — сказал он. — Мы вышли за лист.

— За какой лист?

— За последний, — сказал Малахов. — Листы нам выдали до Слуцка. С запасом, как сказали в штабе корпуса. А мы Слуцк прошли позавчера. Дальше у меня ничего нет.

Ковалёв посмотрел на него. Потом на дорогу, которая уходила на запад, белая, пыльная, прямая, между двумя полосами ржи.

— А в штабе корпуса есть?

— Я запросил вчера. Говорят, сами ждут. Говорят, не рассчитывали, что так быстро.

Ковалёв кивнул. Он понимал. Где-то в тылу, в топографическом отделе фронта, сидели люди, которые весной печатали карты на это наступление. Печатали с запасом, по плану, по срокам, которые им дали. И сроки эти оказались не те. Армия ушла вперёд быстрее, чем самые смелые планы, и карты не успевали за ней, как не успевали тылы, горючее, почта, кухни, госпитали и всё остальное, что тащится за армией в наступлении, как хвост за кометой.

Он знал это. Он читал, что летом сорок четвёртого наши части в Белоруссии иногда шли по трофейным немецким картам, а иногда — по школьным атласам. Теперь он видел, как это выглядит. Малахов стоял перед ним с пустым планшетом, и лицо у бывшего землемера было растерянное, как у человека, у которого отняли глаза.

— Рисуй сам, — сказал Ковалёв.

— Что?

— Рисуй. Ты же землемер. Спрашивай у местных, смотри на дорогу, рисуй. Как дед на броде.

Малахов постоял, подумал, и Ковалёв увидел, как у него меняется лицо. Растерянность ушла. Появилось что-то другое — то, что появляется у мастера, которому дали задачу по его ремеслу.

— Есть рисовать, — сказал Малахов.

Он ушёл к колодцу, где стояли местные бабы с вёдрами, и Ковалёв видел, как он с ними разговаривает, показывая рукой то на одну дорогу, то на другую, и как бабы отвечают, перебивая друг друга, и как Малахов достаёт из планшета чистый лист и начинает на нём что-то чертить, прямо на колене.

Через неделю у Малахова была своя карта. От руки, на обратной стороне немецких штабных бланков, склеенных хлебным мякишем. На ней было всё: дороги, мосты — целые и взорванные, броды, деревни — с названиями, которые говорили бабы, а не теми, что были на немецких картах, — колодцы, болота, выгоревшие леса. Карта была точнее печатной. Малахов её никому не отдавал и спал с ней под головой.

Но это было через неделю. А пока — они догоняли.

Танкисты ушли вперёд ещё под Бобруйском, и с тех пор полк их не видел. Только слышал — иногда, далеко впереди, на западе, где-то за горизонтом, гудело и грохотало, и потом стихало. И видел то, что они оставляли за собой.

Они оставляли много.

Первую разбитую колонну полк прошёл на второй день после Бобруйска. Она стояла на дороге, на подходе к Слуцку, и растянулась километра на три. Немецкие машины, повозки, пушки, бронетранспортёры — всё сгоревшее, развороченное, сброшенное в кюветы. Мёртвые лошади. Мёртвые люди — уже не свежие, уже тронутые жарой. Ковалёв велел водителям закрыть окна и не останавливаться. Проехали за полчаса, и ещё час после этого в машине пахло тем, чем пахнет такая дорога в июле.

Вторую колонну — через день. Третью — ещё через день. Потом он перестал отмечать.

И каждый раз, въезжая в деревню, полк спрашивал у местных:

— Танки наши где?

И каждый раз местные отвечали:

— Прошли.

— Когда?

— Вчера.

Или — позавчера. Или — утром. Или — ночью, мы и не видели, только слышали, как гудело. Один раз мальчишка лет десяти, босой, в рваной рубахе до колен, с гордостью сообщил, что танки прошли ровно тогда, когда он пас корову, и что один танкист бросил ему с брони кусок сахара, и что сахар он съел не весь, а половину оставил матери.

— А немцы? — спросил Ковалёв.

— Немцы — раньше, — сказал мальчишка. — Немцы тикали. На машинах, на подводах, пешком. Через огород прямо. Один у нас курицу хотел взять, а мамка его ухватом.

— И что?

— И ничего. Убежал. Без курицы.

Мальчишка засмеялся. Ковалёв тоже.

Полк догонял танкистов и не мог догнать. Это была не их вина. Танковый корпус шёл налегке, с десантом на броне, по дорогам, которые никто не успевал перекрыть. Полк шёл с орудиями, со снарядами, с тылами, по тем же дорогам, но уже забитым всем, что шло следом: пехотой, обозами, санбатами, связью, штабами, трофейными командами, которые собирали то, что бросили немцы. Дороги были узкие, песчаные, разбитые. На мостах стояли пробки. Сапёры не успевали наводить переправы.

А ещё была жара.

Июль в Белоруссии выдался такой, какого Ковалёв не помнил ни в одном из трёх военных июлей. Небо — белое, выцветшее, без облака. Солнце — с утра до вечера. Пыль стояла над дорогами так, что колонна шла в ней, как в тумане, и лица у людей становились серыми, как у тех, которых везли в тыл пленными. Вода в колодцах кончалась — полк проходил деревню и вычерпывал всё до дна, и следующий полк, шедший позади, уже находил пустые срубы.

Люди спали на ходу. Водители — за рулём, на коротких остановках, лбом в баранку. Расчёты — на станинах, на ящиках, на прицепах. Ковалёв видел, как один боец заснул стоя, прислонившись к колесу орудия, и проспал так двадцать минут, пока колонна стояла у моста, и проснулся, когда колонна тронулась, и пошёл, не открывая глаз.

Он и сам спал урывками. По часу, по два. В машине, на сиденье, свернувшись, насколько