Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Он поймал себя на том, что считает. Не людей — дни. Сколько дней этому лейтенанту оставалось до конца. Он знал дату. Он мог посчитать — сейчас, стоя над телом, мог вычесть одно из другого и получить число.

Он не стал.

Он остановил эту мысль, как останавливают машину на краю обрыва, — резко, со скрипом, и стоял, чувствуя, как колотится сердце. Он не будет этого считать. Ни для этого лейтенанта, ни для кого другого. Если он начнёт — это будет не счёт, а казнь. Каждый убитый станет не просто убитым, а убитым за столько-то дней до мира. И с каждым днём это число будет меньше. И каждый следующий убитый будет страшнее предыдущего. А он будет считать и считать, до самого конца, и сойдёт с ума раньше, чем дойдёт.

Нет.

— Сапёров вперёд, — сказал он Бурмистрову. — Дорогу проверить. Всю, до следующей деревни. Колонне стоять.

— Задержимся, — сказал Бурмистров.

— Задержимся.

Сапёры прошли дорогу за два часа. Мин больше не нашли. Одна была, одна и сработала.

Лейтенанта похоронили у дороги, под сосной. Ерёменко сказал несколько слов. Ковалёв написал фамилию на доске. Колонна пошла дальше.

Барановичи взяли восьмого июля.

Полк к этому времени стоял в двадцати километрах восточнее, на развилке дорог, куда его поставили прикрывать фланг на случай немецкой контратаки. Контратаку ждали всерьёз: разведка доносила, что немцы подтянули к Барановичам танки — откуда-то с юга, с Украины, свежие, полные. Полк развернулся, окопался, поставил орудия на прямую наводку, как под Понырями.

Двое суток они стояли и ждали.

Немецкие танки были. Их видели — один раз, издали, на рассвете седьмого, на горизонте, в дымке: несколько тёмных силуэтов, медленно ползущих по гребню высоты километрах в трёх. Силуэты постояли, потом развернулись и ушли. Куда — неизвестно. Ковалёв смотрел на них в бинокль и видел длинные стволы, характерные башни. «Пантеры». Он узнал бы их из тысячи.

Они не пришли.

А на следующий день, восьмого, связист принял сводку: Барановичи взяты. Взяты ударом с севера и с юга, в обход, кавалерией и танками, пока полк стоял на развилке и ждал «пантер», которые не пришли.

Ерёменко прочитал сводку вслух. Никто не кричал «ура». Все устали.

Бурмистров сел рядом с Ковалёвым на бруствер.

— Опять не успели, — сказал он.

— Не успели, — согласился Ковалёв.

— Обидно, — сказал Бурмистров. Сказал без выражения, как говорил всё, но Ковалёв услышал в этом «обидно» что-то большее. Начштаба был кадровый артиллерист. Он всю войну провёл на рубежах — держал, отбивал, стоял. Полк, в котором он был, выбили под Сталинградом за сутки. Он видел, как это бывает. Он знал, что такое держать рубеж, когда на тебя идут танки, и знал цену этому. И вот теперь, впервые, может быть, за всю войну, рубеж оказался не нужен. Его обошли. Не немцы — свои.

— Не обидно, — сказал Ковалёв. — Хорошо.

— Почему хорошо?

Ковалёв подумал, как объяснить.

— Потому что под Понырями мы стояли, и на нас шли, и от нас осталось то, что осталось, — сказал он. — А здесь мы стояли, и на нас не пошли. Потому что было не нужно. Потому что их обошли раньше. Значит, кто-то всё сделал правильно. Не мы — но кто-то.

Бурмистров помолчал.

— Значит, мы теперь не нужны? — спросил он.

— Нужны, — сказал Ковалёв. — Просто не здесь. И не сейчас.

— А где?

Ковалёв посмотрел на запад. Там, за Барановичами, за Щарой, за лесами и болотами, был Брест. А за Брестом — граница. А за границей — Польша, Висла, Одер. Берлин.

— Там, — сказал он. — Где они остановятся.

— А они остановятся?

— Остановятся, — сказал Ковалёв. — Не сейчас. Но остановятся. На реке. И вот там мы будем нужны.

Бурмистров посмотрел на него долго, внимательно, как смотрел всегда, когда Ковалёв говорил что-то, чего не мог знать. И опять ничего не спросил.

Вечером пришёл Малахов. С картой. Своей, самодельной, склеенной мякишем.

— Товарищ гвардии майор, — сказал он. — Пришли печатные листы. Из штаба корпуса. До Бреста.

— Хорошо.

— Только… — Малахов помялся. — Только они неправильные. Там половина мостов, которых уже нет. И деревень, которых нет. Их немцы сожгли. А на карте есть.

— А на твоей?

— На моей правильно, — сказал Малахов. — Я у баб спрашивал.

Ковалёв посмотрел на две карты. Печатную — чистую, красивую, с горизонталями и условными знаками, отпечатанную где-то в Москве по довоенным съёмкам. И самодельную — на обратной стороне немецких бланков, склеенную, с каракулями, с пометками «тут колодец», «тут брода нет, врут», «тут сгорело». Он подумал, что вторая карта — это и есть война. Настоящая. Та, которую не прочитаешь в книгах.

— Иди по своей, — сказал он.

Малахов просиял.

Ночью Ковалёв лежал в машине и не спал. Смотрел в брезентовый потолок. Думал.

Полк прошёл за эти дни больше, чем за весь прошлый год. Он не знал сколько. Малахов, наверное, знал — у него на карте всё было размечено, до километра. Можно было спросить. Он не стал.

Они шли и шли. И не догнали танкистов. И не догнали войну. Война уходила на запад быстрее, чем они могли за ней идти, и оставляла им только то, что было после неё: разбитые колонны, сгоревшие деревни, мины на дорогах, баб у колодцев, мальчишек с сахаром.

Он подумал, что это, наверное, и есть то, как выглядит победа. Не сражение, не штурм, не салют. А вот это. Пыль. Жара. Колонна, которая идёт на запад и не может догнать тех, кто впереди.

Он подумал про лейтенанта, похороненного у дороги. Про мину, которую поставили одну, в спешке, уходя. Про то, что лейтенант ехал впереди, потому что там не было пыли.

Он подумал, что не будет считать.

И заснул.

Не догнали.

Полку дали день.

Не отдых — день. Так и было сказано в приказе, который привёз утром мотоциклист: полку до утра следующих суток стоять в районе деревни такой-то, привести в порядок матчасть, получить горючее и боеприпасы, быть в готовности. Где будет полк через сутки, приказ не говорил. Но все знали: на Брест.

Деревня стояла на речке. Речка была мелкая, песчаная, тёплая, с ивами по берегам и с