Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
До стеклянных дверей ангара я ещё не дошёл, когда внутри лязгнуло. Я сунул правую руку под худи, к ножу. Тонкие голоса, звеневшие наперебой, я разобрал уже потом. Звук, правда, выходил жидковатый, глухой и упругий, будто палкой лупили по пластиковому ведру. На каждом удачном ударе кто-нибудь взвизгивал от восторга. Взрослый на их месте, получив по пальцам, уже выругался бы… Зал, по всему, заняла малышня. Списав всё на нервы, я вытащил руку из-под худи. Поддёрнув на плече ремень тубуса, я сбавил шаг.
В кампус я пробрался с пустыря, через дыру в заборе у той самой бетонной опоры, под которой всю зиму пролежал в земле пистолет. На майские кампус вымер, чему я только порадовался. Пока я брёл вдоль корпусов, на глаза мне попались одна тётка в халате, выколачивавшая половик о перила у общаги, да парень в наушниках. Тот в одиночку стучал мячом на баскетбольной площадке. Обоим до меня дела было как до прошлогоднего снега. Всё равно я натянул капюшон Полиного худи до самых бровей и держался поближе к стенам. Фамилию мою в кампусе знали все, от вахтёрши до коменданта. Кличку с недавних пор знал каждый таксист в городе, а сложить одно с другим сумел бы и первокурсник.
Два дня после той сводки я просидел в подвале у Семёновны и отъедался. Мёд шёл по четыре ложки за раз, а между заходами гречка с Артёмовой капустой. Каналы после обряда до сих пор текли, так что за ночь из меня вытекала добрая половина набранного. Утром всё приходилось наверстывать заново. Сегодня после завтрака в груди стояло под тридцать процентов. К вечеру, это я знал по прошлым дням, останется хорошо если двадцать. Зато вчера я впервые дотопал до конечной и обратно, ни разу не присев отдохнуть на трубу. Тогда я и решил, что пора. Артём полчаса втолковывал мне, что человек, за которого назначено триста тысяч, с мечом через весь город не гуляет. Потом он сам же притащил из канцтоваров у конечной чёрный пластиковый тубус на ремне. Ёлку в мае, рассудил Артём, Пахомыч записал бы в свою тетрадку дважды, туда и обратно.
Дверь подалась туго, на доводчике. Её пришлось придержать плечом, чтобы не хлопнула за спиной. Под гудящими лампами по прорезиненному полу носилась дюжина детей лет девяти-десяти. На всех были маски, великоватые настолько, что сетка у многих съезжала на нос. Чёрные полипропиленовые мечи у них в руках гнулись дугой на каждом ударе и отпружинивали. Изнутри на стекле, у самого моего плеча, висел листок, прилепленный скотчем по углам: городской турнир, детская лига, двадцатое мая. До последней минуты их, ясное дело, и собирались гонять.
Руководителю было не до меня. Он возвышался посреди зала, огромный, с бритой макушкой, блестевшей под белым светом, с секундомером на шнурке поверх живота. Поверх детских голов он глянул на меня, потом на тубус, и на тубусе его взгляд застрял. После этого он щёлкнул секундомером.
— Стой.
Зал замер. Не спеша он двинулся между парами, у каждой останавливаясь. Локти у детей падали все как один, открывая бок. Он поднимал их по одному, двумя пальцами, как подвязывают к колышку помидорную плеть, не тратя на это ни слова. Я пристроился на скамейке у стены и смотрел, как он обходит пары. К концу второго захода локти держали уже все, кроме толстого мальчишки с краю. Возле того руководитель задерживался с особым, каменным терпением.
Чутьём я, как всегда, прошёлся по тем, кто поближе, не успев себя об этом спросить. У толстого мальчишки нашлось плоскостопие. У девочки в явно братниной маске под рукавом горела свежая, сегодняшняя ссадина на локте. Остальные были здоровы до неприличия. Ссадину эту так и подмывало снять, работы там было на десятую долю процента. Только кто ж мне позволит хватать чужих детей посреди тренировки? Пришлось увести чутьё от детей в сторону, к стойке с оружием, стоявшей у самой скамейки. Сквозь щель у пола за ней я почуял знакомую слабую тягу. Медяшка, оставленная мной тут в феврале, лежала на месте и по-прежнему держала угол чуть теплее остального зала. Хоть что-то в этом городе дождалось меня там, где я его оставил!
На перерыве к скамейке за бутылкой воды подлетел мальчишка, щербатый, с маской, задранной на лоб. Напившись, он покосился на тубус у меня между колен.
— А у вас там меч? Старшие в таких сталь носят, я видел. — Он понизил голос до шёпота. — Настоя-ащий? А острый? А вы им рубили кого-нибудь?
— Настоящий, — честно начал я. — Только видишь, какое дело…
— Строй, — уронил руководитель с середины зала.
Мальчишку сдуло. А я ведь уже набрал воздуху на целую лекцию о заточке…
Под конец часа, когда дети пошли по размеченному квадрату приставными шагами, я нащупал чутьём за задней стеной ещё одного человека. Он сидел неподвижно, у самой кладки. Сквозь кирпич я брал его только пятнами, но и пятен мне хватило. Костяшки на обеих кистях у него были сбиты давно и навсегда, а в лёгких сидела табачная муть, неглубокая, молодая. По этой паре примет я узнал бы его и с закрытыми глазами.
В шесть руководитель щёлкнул секундомером в последний раз, когда у стеклянных дверей уже толклись родители, а с парковки, торопя своих, сигналила машина. Дети потянулись к выходу, волоча сумки и на ходу швыряя мечи в пластиковую бочку у стены. Девочка в братниной маске на прощание помахала мне, хотя мы с ней не перемолвились и словом. Щербатый плёлся последним и оборачивался на мой тубус до самой двери. Подобрав с пола пару мечей, не долетевших до бочки, руководитель постоял над ней и только тогда повернулся ко мне.
Я поднялся и сдёрнул с тубуса крышку, чмокнувшую напоследок. Клинок пошёл наружу, шурша по пластику. Перехватив его за слабую часть, я развернул меч и подал рукоятью вперёд, как он подавал мне тогда, в апреле.
А в голове у меня к этому времени уже всё было разложено по местам. Стеклянные двери за спиной, железная задняя дверь в двух шагах от стойки. Окошко каморки не в счёт, в него не пролез бы и Глеб. И сам руководитель, на длину вытянутой руки. Обе руки у него сейчас были заняты клинком. Подбородок пошёл вверх, к лампе, и горло над воротом спортивной кофты открылось целиком. Полшага влево, ребро ладони под угол челюсти… Мимоходом и холодно, как трещину в облезлой