Маг-целитель в... обычном мире?! #4 - Даниэль Волков
Тут Костя сунул сигарету в зубы и прикурил, пряча огонёк в ладони. Прятать его здесь было не от кого, кроме меня и лужи. Значит, всё, что собирался, он уже сказал.
— Я в клубе, — выдохнул он вместе с дымом. — Пока делят.
— Сиди тут, Кость. Хорошо здесь, дети вон локти держат.
Он хмыкнул, впервые за весь разговор. Спасибо я ему так и не сказал. Костя бы его не принял, ещё и спросил бы, за что. А я-то знал и сам, за что, и Косте этого было довольно. Тронув его за плечо, я зашагал через задворки к забору. Уже у самой калитки я оглянулся. Костя курил, глядя в лужу, и кивнул мне, один раз.
Обратно я тоже топал пешком, через весь город. В маршрутках моё чутьё от тесноты сходило с ума, а в седьмом часу вечера туда набивалось полрайона разом. Примерно на середине пути, у рынка, я и заметил за собой то, чего замечать не хотел и что у ангара списал на нервы. Каждый, кто на моих десяти метрах совал руку в карман, тут же раскладывался у меня в голове на точки удара. Мужик у ларька полез за сигаретами. Я уже знал, что локтевой нерв у него сидит под самой кожей и до уха мне хватило бы одного шага. Девчонка с самокатом нырнула в сумку за телефоном. С ней вышло так же: шея тонкая, сонная бьётся под самым ухом, и двух пальцев было бы довольно. Шло это быстро и гладко, злости во мне при этом не было никакой. А я уже брался за следующего…
На остановке у рынка с лавочки отлепился пьяный в расстёгнутой куртке, качнулся и зацепил меня плечом, несильно, на излёте. В следующий миг я уже стоял у него за спиной. Под худи я стискивал рукоять ножа, большим пальцем нащупывая стёртое место на мятой резине. Шага этого я не помнил. Решения тоже.
— Звиня-яй, зёма, — пробубнил пьяный куда-то в сторону урны и побрёл вдоль бордюра, загребая ногами, так ни разу и не обернувшись.
Снять пальцы с рукояти получилось не сразу. Сердце забухало только теперь, задним числом, когда всё уже кончилось. Отступив к рекламному щиту, я полез искать в себе выключатель. Дома он у меня был. Кончалась смена, я мыл руки в тазу по локоть, и вояка смывался вместе с водой до следующей тревоги. Здесь я с осени к нему не прикасался и решил было, что он мне вовсе не понадобится. Теперь я шарил там, где он всегда сидел, а натыкался на пустое место. Кровью дома работали только на войне. Похоже, той ночью вместе с кровью я отпер и вояку, который к ней прилагался… До товарищества я дотащился уже в темноте, на гудящих ногах. Всю дорогу я держал обе руки на ремне пустого тубуса, чтобы знать, где они.
На калитке я с первого раза справился с проволочной петлёй, наловчился. Серый восседал на верхней ступеньке крыльца, с белым пятном на груди, различимым даже в темноте. Кот проводил меня прищуром до самой двери. Почесать его за ухом не хватило духу, пальцы после той остановки у меня до сих пор подрагивали. Наверху свет, как велел Артём, не горел, так что до люка в кухне я добирался на ощупь.
Внизу я сощурился, потому что после темноты наверху даже одна лампа над верстаком била в глаза. Артём горбился над ноутбуком, а Глеб у себя в углу под продухом выводил столбцы цифр в журнале. Часы на экране показывали без пяти девять.
— Ну⁈ — Артём развернулся на ящике всем корпусом. — Отдал? Что он сказал? Про зазубрины спросил? Слушай, если спросил, это плохо, это значит, что он…
— Ничего он не спросил.
— Вообще?
— Повесил на крюк.
— Вот это я понимаю, — уважительно протянул Артём. — Идеальный пользователь. Ни одного тикета в поддержку, взял и повесил. Мне б таких заказчиков, а то был у меня один, так он на каждую кнопку…
— Резерв? — спросил Глеб, не поднимая головы.
— Двадцать.
— Утром было под тридцать. — Он черкнул в журнале цифру.
Как был, в худи и с тубусом на плече, я свинтил крышку с банки на верстаке, выудил ложку из кружки рядом и умял четыре подряд, не присаживаясь. В груди отозвалось, как положено, тёплым толчком на пару процентов, только держалось тепло сегодня хуже обычного. Я слышал, как оно сочится наружу тонкой непрерывной струйкой… Глеб наверняка захотел бы записать и это, вот только мерить такое ему было нечем.
Телефон на верстаке зажужжал и пополз по доскам, волоча за собой провод. Артём уставился на экран.
— Номер незнакомый, — сказал он, разом осипнув. — Сюда никто не звонит. Сюда, по идее, вообще звонить некому, симка чистая, про неё ж никто, кроме нас троих… Э-э-э, брать?
Кое-кому всё-таки было. Той ночью на пороге, забирая ёлку, я сам нацарапал Поле этот номер, на крайний случай, если к ним придут. Артём, узнав, полдня ворчал, что номер та же утечка, только помельче.
— А сам не догадываешься? — Я подтолкнул к нему телефон по доскам. — Бери.
Он прижал телефон к уху. Через секунду лицо у него вытянулось.
— Поля?.. Да. Тут он. — Артём ткнул в экран и положил телефон на верстак между нами. — Ты на громкой.
В динамике гудело, хлопала дверь на тугой пружине. В глубине коридора женщина выкликала на рентген Кравченко, а потом ещё раз, громче и злее. Поля дышала часто, прямо в трубку.
— Сав. — Сипела она так, будто сорвала горло. — Я в приёмном. В городской. Маму привезли.
— Что с ней? — Артём подался к телефону.
— Криз. Скорая намерила двести двадцать. Капельницу поставили, а лежит она в коридоре, на каталке, мест нет, ваще ни одного. Я тут с семи сижу, щас только вышла позвонить…
Ложка, которую я так и не положил, звякнула о край банки. Только по звону я понял, что дёрнул рукой. Двести двадцать… На днях я читал её сердце вблизи, через стол с жареной картошкой, а ночью ещё раз, сквозь стену. Левый желудочек у неё давно утолщён, сосуды почек уже начали меняться. На всё это мне хватило бы пяти-шести процентов, а столько во мне держалось уже не первый день. Только