Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Он остановился в нескольких шагах. Она обернулась.

Лицо у неё было обыкновенное. Деревенское, загорелое, с глубокими морщинами у глаз. Глаза — сухие. Она посмотрела на него, на его погоны, на ромб на рукаве, и сказала что-то. Он не понял. Она повторила, медленнее, и показала рукой на север.

— Tam jest mój syn.

Он понял. Польский был похож на русский ровно настолько, чтобы понять одну фразу, если её говорят медленно.

Там мой сын.

Он кивнул.

Она смотрела на него ещё. Потом сказала — снова медленно, раздельно, как говорят с иностранцами и детьми:

— Kiedy? Kiedy pójdziecie?

Когда. Когда вы пойдёте.

Он стоял и молчал.

Он знал ответ. Знал его до дня. Семнадцатого января. Через пять месяцев. Когда от города, который горел сейчас на горизонте, останутся одни коробки стен, и когда её сына — если он жив сейчас — уже давно не будет в живых. Или будет. Он не знал про её сына. Он знал про город.

Семнадцатого января наши войдут в Варшаву. Польская армия — первой. Будет парад. Будут фотографии: солдаты среди развалин, женщины с цветами. Он видел эти фотографии. На них почти не было домов.

Он не мог ей этого сказать.

Он мог солгать. Сказать «скоро». Многие говорили «скоро» — это было самое частое слово в это лето, в Белоруссии, в Польше, везде. Скоро. Скоро придём. Скоро освободим. Скоро кончится.

Он не сказал «скоро».

Он сказал, по-русски, медленно:

— Не знаю.

Она поняла. Он видел, что поняла. Может быть, не слова — интонацию. Она смотрела на него ещё несколько секунд. Потом кивнула — коротко, один раз, как кивают, получив ответ, которого ждали. И отвернулась обратно к зареву.

Он постоял ещё и ушёл.

Он солгал ей всё равно. Он знал. Не знаю — это тоже была ложь. Он знал всё. Когда, как, чем кончится. Он знал это лучше, чем любой генерал на этом фронте. И сказал ей «не знаю», потому что «знаю» было нельзя, а «скоро» было подлостью.

Он подумал, что это, может быть, единственный ответ, который у него вообще есть. На всё. Всю войну. Не знаю. Говорить это людям, которые спрашивают, когда кончится, когда придём, когда вернутся, — и знать.

Она приходила каждый вечер.

Август, потом сентябрь. Каждый вечер, когда темнело, она поднималась на бугор, вставала у сосны и смотрела на север. Часовые её больше не гоняли. Привыкли. Кто-то из бойцов принёс ей ящик из-под снарядов — сидеть. Она сначала не садилась, потом стала.

Мангасарова носила ей чай. Горячий, из кухни, в котелке. Садилась рядом на песок и молчала. Иногда что-то говорила — по-русски, тихо. Женщина отвечала по-польски. Они не понимали друг друга. Но сидели.

— Что ты ей говоришь? — спросил однажды Ковалёв.

— Ничего, товарищ гвардии майор, — сказала Мангасарова. — Так. Про погоду. Про маму свою. Она мне тоже что-то рассказывает. Про сына, наверное. Он у неё студент был. Я поняла слово «студент».

— Зачем ты к ней ходишь?

Мангасарова подумала.

— Чтобы она не одна, — сказала она. — Плохо одной смотреть.

Кондратович тоже ходил на бугор. Не к женщине — сам по себе. Стоял поодаль, смотрел на зарево, курил. Однажды Ковалёв оказался рядом.

— Горит, — сказал Кондратович.

— Горит.

— Целый город, — сказал белорус. — Я думал, сарай — это страшно. А тут целый город. Как сарай, только большой. — Он помолчал. — И люди в нём.

Ковалёв ничего не ответил.

— Мы-то когда пойдём? — спросил Кондратович.

И Ковалёв ему тоже сказал:

— Не знаю.

В середине сентября ночью над плацдармом пролетели самолёты. Наши, на север, низко, без огней. Много. Шли к Варшаве. Ковалёв слышал их гул и знал, что они несут. Оружие, патроны, продукты — сбрасывать в город, в горящие кварталы. Без парашютов, с малой высоты, в мешках. Половина мешков разобьётся, половина упадёт к немцам. Но кое-что долетит.

Женщина на бугре тоже слышала. Она встала с ящика, подняла голову и смотрела, как пролетают над ней тёмные силуэты, и провожала их взглядом, пока гул не затих на севере. Потом села обратно.

Через несколько дней пошёл слух: поляки — те, что в нашей армии, польская армия — пошли через Вислу. В самой Варшаве, из Праги, из предместья на восточном берегу. На лодках, на понтонах, под огнём. Чтобы соединиться с восставшими.

Ковалёв знал, что будет. Знал, что они зацепятся за берег на несколько дней. Что немцы ударят со всех сторон. Что тех, кто переправился, почти всех перебьют, а немногих, кто уцелеет, вывезут обратно ночью.

Он не говорил никому. Слушал слухи. Молчал.

Слух через неделю сменился другим: поляков сбросили с берега. Вернулись немногие.

Ерёменко, узнав, пришёл к нему в землянку вечером. Сел на нары. Долго молчал.

— Товарищ гвардии майор, — сказал он наконец. — Вот я вам скажу, как замполит. Я не знаю, что людям говорить. Меня спрашивают, я говорю — не знаю. А они смотрят. На зарево смотрят и на меня. И я не знаю.

— Говори, что не знаешь, — сказал Ковалёв.

— Я так и говорю.

— Это правда.

— Правда, — согласился Ерёменко. — Только от неё не легче.

— Не легче, — сказал Ковалёв.

Ерёменко посидел ещё и ушёл.

В начале октября зарево погасло.

Не сразу. Оно тускнело несколько ночей — становилось ниже, уже, бледнее. Вспышки в нём становились реже. Потом однажды ночью Ковалёв поднялся на бугор и не увидел ничего.

Небо на севере было тёмное. Обыкновенное осеннее небо, с тучами, с редкими звёздами в разрывах. Как везде.

Он знал, что это значит.

Второе октября. Он помнил дату. Варшава капитулировала. Те, кто поднял восстание, сложили оружие. Немцы выведут из города всех, кто остался, — погонят в лагеря, в Германию, куда угодно, — а город начнут взрывать. Методично, квартал за кварталом. Всё, что не сгорело за эти два месяца. Чтобы ничего не осталось.

К январю не останется почти ничего.

Женщина была на бугре.

Она стояла у сосны, как всегда. Не сидела — стояла. Смотрела на север, на тёмное небо, где ничего больше не горело.

Ковалёв подошёл. Встал рядом. Не близко.

Она не обернулась. Она смотрела на север долго, неподвижно, сложив руки на груди. Потом медленно разняла руки. Одной рукой перекрестилась —