Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Потом повернулась и пошла вниз с бугра, к деревне.

Проходя мимо Ковалёва, она остановилась. Посмотрела на него. Лицо у неё было сухое, спокойное. Она ничего не сказала. Только посмотрела.

Потом пошла дальше.

Больше она не приходила.

Ковалёв стоял на бугре, у сосны, у пустого ящика, и смотрел на север.

Он думал о том, что так и не узнал, как её звали. Не спросил. И как звали её сына — студента. И жив ли он. Он думал о том, что она ни разу за два месяца не заплакала при нём. И что последний её взгляд был не упрёком — он ждал упрёка, и упрёка не было. Было что-то другое. Может быть, она поняла тогда, в первый вечер, по его «не знаю», больше, чем он хотел сказать. Может быть, нет.

Он думал о том, что там, через восемьдесят лет, будут спорить. Что будут говорить: могли. Что будут говорить: не могли. Что будут говорить: не хотели. Он читал это всё. Он не знал, кто прав. Он и сейчас, стоя здесь, в шестидесяти километрах, зная больше, чем любой на этом плацдарме, — не знал.

Он знал только, что город горел два месяца, и что его было видно с этого бугра каждую ночь. И что женщина стояла здесь и смотрела. И что он стоял рядом. И что сказал ей: не знаю.

И что это была неправда.

Знал.

Погоны появились раньше приказа.

Это было в начале ноября, когда плацдарм уже врос в землю. Немцы стояли напротив в двух километрах и никуда не собирались. Наши стояли здесь и тоже никуда не собирались — до поры. Полк зарылся в песок по самые стволы. Землянки в три наката, с печками из железных бочек, с нарами, с оконцами из бутылочного стекла. Ходы сообщения обшиты жердями. Орудия в капонирах, под сетями, под снегом, который выпал неделю назад и больше не таял.

Полк теперь был шестибатарейный. Пополнение пришло в октябре, вместе со стволами, и Бурмистров полторы недели переписывал штат, ругаясь сквозь зубы. Больше об этом говорить нечего.

А погоны принёс Гапонов.

Он пришёл в землянку командира полка вечером, постучал, как всегда, по косяку — два раза, коротко, — вошёл, вытянулся, отдал честь. В руке у него был свёрток. Небольшой, в чистой тряпице, перевязанный бечёвкой.

— Товарищ гвардии майор, — сказал он. — Разрешите вручить.

— Что это?

Гапонов развернул тряпицу.

В ней лежали погоны. Полевые, защитного цвета, с малиновым артиллерийским кантом, с двумя просветами и с двумя звёздочками. Новенькие, ненадёванные, с картонной подкладкой.

Ковалёв посмотрел на погоны. Потом на старшину.

— Это что?

— Подполковничьи, товарищ гвардии майор.

— Вижу, что подполковничьи. Зачем?

— Вам, — сказал Гапонов просто.

— Мне никто подполковника не давал.

— Дадут, — сказал Гапонов с той же простотой. — На той неделе.

Ковалёв долго на него смотрел. Бурмистров, сидевший у печки с какими-то бумагами, поднял голову.

— Откуда знаешь? — спросил Ковалёв.

Гапонов подумал. И впервые за всё время, что Ковалёв его знал, старшина ответил на этот вопрос.

— Писарь в штабе армии сказал, — объяснил он. — Земляк мой. Мы с ним в тридцать девятом в одном эскадроне были. Я к нему за валенками ездил, на склад, а он говорит: у вас, говорит, командиру полка представление подписали. Командующий подписал. На той неделе приказ. Ну я и подумал — погоны-то надо заранее, а то потом где их возьмёшь на плацдарме. Съездил. Взял.

— Где взял?

— На складе, — сказал Гапонов. — Там же. Где валенки.

Бурмистров у печки издал какой-то звук, похожий на кашель. Ковалёв на него не посмотрел.

— А валенки взял?

— Взял, товарищ гвардии майор. На всю вторую батарею. У них худые.

Ковалёв взял погоны в руки. Покрутил. Звёздочки были маленькие, металлические, золотистые, с острыми лучами. Две на каждом.

— Спасибо, — сказал он. — Положи на стол. Пока приказа нет — не надену.

— Так точно, — сказал Гапонов, положил погоны на стол, аккуратно, рядом с картой, и ушёл, довольный.

Когда дверь за ним закрылась, Бурмистров сказал, не поднимая головы от бумаг:

— У него, выходит, по всему фронту земляки.

— Выходит, — сказал Ковалёв.

— В одном эскадроне, — повторил Бурмистров. — В тридцать девятом. Интересно, сколько человек было в том эскадроне.

— Весь фронт, — сказал Ковалёв.

Бурмистров снова издал тот же звук. Это был смех. Ковалёв за полтора года слышал его два раза.

Приказ пришёл через неделю. Как Гапонов и сказал.

Привёз его Званцев.

Ковалёв узнал машину издали — трофейный «хорьх», тёмный, с одной фарой, разбитой ещё под Орлом и так и не заменённой. Машина выползла из леса, проехала по гати к расположению полка и остановилась у штабной землянки. Из неё вылез человек в генеральской папахе и в шинели с пустым левым рукавом, заправленным в карман.

Генерал-майор. Ещё в сентябре был полковником. Ковалёв слышал.

— Ну, здравствуй, — сказал Званцев. Как всегда. — Живой?

— Живой, товарищ генерал.

— Хромаешь.

— Немного.

— Немного — это ничего. — Званцев огляделся. Землянки, ходы сообщения, капониры, сети под снегом, дым из труб. — Хорошо закопался. Как крот. Так и надо. — Он повернулся к Ковалёву. — Пошли внутрь. Холодно, а у меня рука мёрзнет. Та, которой нет.

В землянке он сел к печке, протянул к ней единственную руку, погрел. Бурмистров встал, козырнул, хотел выйти. Званцев махнул ему — сиди. Потом достал из планшета бумагу — одной рукой, неловко, зажав планшет коленями.

— Приказ командующего фронтом, — сказал он. — Читать не буду, сам прочтёшь. Короче: гвардии майору Ковалёву Виктору Андреевичу присвоено воинское звание «подполковник». За Бобруйск, за Магнушев. И вообще.

Он протянул бумагу. Ковалёв взял.

Он стоял и держал её в руках и не знал, что сказать. Он знал, что это будет — Гапонов сказал неделю назад, — и всё равно не знал.

— Погоны есть? — спросил Званцев. — Я по дороге думал, где тебе их искать на плацдарме.

— Есть, товарищ генерал, — сказал Ковалёв. — Старшина принёс.