Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Клуб не дышал.

Ковалёв сидел и слушал, и вдруг поймал себя на том, что не думает ни о чём. Ни о дате, ни о плацдарме, ни о том, что будет в январе. Сидит и слушает, как девчонка ростом с карабин, которая умеет ругаться, как ездовой, поёт «Тёмную ночь».

Когда она кончила, было тихо. Потом клуб встал.

Кино показывали после концерта.

Кинопередвижка у Ерёменко была своя, полковая, та самая, которую он привёз ещё в Татищево. Экран — простыня, натянутая на две жерди. Движок тарахтел за стеной. Лента была новая — только что с экранов, прислали из армии, — и называлась «В шесть часов вечера после войны».

Ковалёв знал этот фильм. Видел его в той жизни — по телевизору, девятого мая, в какой-то год, когда их крутили один за другим. Он помнил, о чём он. Девушка-зенитчица и лейтенант-артиллерист. Встречаются на войне, расстаются. Договариваются: в шесть часов вечера после войны — на мосту в Москве. И в конце, в день победы, в салют, он приходит на мост. И она приходит. И салют над ними.

Он смотрел на простыню, на которой прыгали чёрно-белые тени, и смотрел на лица вокруг.

Лица были обращены к экрану. Молодые, немолодые, небритые, с обветренной кожей, с красными от дыма глазами. Они смотрели не отрываясь. Они смотрели на свою собственную победу — ту, которой ещё не было. Которую им показывали заранее, на простыне, в землянке на польском плацдарме. Салют над Москвой. Мост. Шесть часов вечера.

В финале, когда на экране ударил салют, в клубе закричали «ура». Кто-то плакал. Кто-то обнимался.

Ковалёв сидел и не кричал.

Он знал, как будет на самом деле. Не мост, не шесть часов вечера. Будет ночь с восьмого на девятое, и будет Берлин, и будут стрелять в воздух из всего, что стреляет. И будет утро девятого, и будет тишина, от которой глохнешь. И многие из тех, кто сидел сейчас в этом клубе и кричал «ура», будут в эту ночь лежать в земле — под Кюстрином, на Зееловских высотах, на улицах Берлина. Он не знал кто. Он знал, что будут.

Он не стал считать.

После кино люди расходились медленно. Стояли у выхода, курили, разговаривали. Кто-то договаривался, смеясь, как в фильме:

— Значит, в шесть часов вечера после войны!

— Где?

— В Москве!

— Да я в Москве сроду не был!

— Ну, у тебя в Пензе! На вокзале!

— Договорились!

Тюрин подошёл к Ковалёву, когда тот уже выходил. Встал рядом. Закурил.

— Хорошее кино, товарищ гвардии подполковник, — сказал он.

— Хорошее.

— Я вот думаю, — сказал Тюрин, глядя в темноту, на снег, на звёзды над сосняком. — Мы с вами где встретимся? В шесть часов вечера после войны?

Ковалёв ничего не ответил. Несколько секунд. Он стоял и смотрел на Тюрина, на его лицо в свете папиросы, на шинель, на погоны капитана, на руку, которую Тюрин всё ещё иногда придерживал, хотя она давно зажила. Тюрин, который осенью просил снять его с батареи. Которого он не отпустил. Который под Бобруйском первый раз за год ни о чём не думал.

Он не знал, почему ему стало вдруг так холодно. Он не знал ничего про Тюрина. Про Тюрина в книгах ничего не было.

— На мосту, — сказал он наконец. — Как в кино.

Тюрин засмеялся.

— Договорились, товарищ гвардии подполковник. На мосту.

Он докурил, бросил окурок в снег, козырнул и ушёл к своей батарее. Ковалёв смотрел ему вслед, пока он не скрылся в темноте за соснами.

Ночью, в землянке, он долго не спал.

Сидел на нарах, в гимнастёрке с новыми погонами, у печки, в которой догорали дрова, и смотрел на огонь.

В той жизни он был майором. Майором и ушёл — в кабинете с тремя подписями, где вежливый кадровый полковник сказал ему: вы своё отвоевали. Он двадцать лет служил, воевал, командовал, учил — и ушёл майором. Подполковника ему так и не дали. Не успели. Или не захотели. Он никогда об этом не жалел. Почти никогда.

А здесь, в этом теле, которому было двадцать шесть лет, он стал подполковником. За Бобруйск. За Магнушев. И вообще.

Он повернул голову и посмотрел на свой погон. В свете печки две звёздочки поблёскивали золотом.

Он подумал, что в той жизни ему было бы смешно. Подполковник в двадцать шесть лет. Там так не бывает. Там бы сказали: это ненормально. Званцев так и говорил, в сорок третьем: всё ненормально. А война — она вся ненормальная. Она берёт мальчишек и делает из них командиров полков. Берёт девчонок и делает из них санинструкторов, которые поют «Тёмную ночь» так, что встаёт весь клуб. Берёт кавалеристов и делает из них старшин, которые знают всё наперёд.

Берёт мёртвых лейтенантов из воронок и делает из них подполковников.

Он погасил коптилку и лёг.

Две звезды.

Отпуск ему дал Званцев. Не предложил — приказал.

Это было через две недели после погон. Генерал позвонил сам, по полевому телефону, поздно вечером, и голос у него в трубке был такой, будто он звонил не с командного пункта армии, а из соседней землянки.

— Ковалёв, ты когда последний раз дома был?

Ковалёв подумал. Честный ответ был — никогда. Он не был дома ни разу. Ни в этой жизни, ни в прошлой — потому что дом в прошлой жизни остался там, где его не было.

— С сорок первого не был, товарищ генерал.

— Вот, — сказал Званцев. — Три с половиной года. На плацдарме тихо, до зимы тихо будет. Десять суток тебе с дорогой. Приказ завтра. Съезди к матери.

— Товарищ генерал, полк…

— Полк Бурмистров подержит. Он умеет. — Званцев помолчал. — Съезди, Ковалёв. Это не просьба. Я своих в сорок первом под Вязьмой всех потерял, мне ездить не к кому. А у тебя есть. Съезди.

И повесил трубку.

Ковалёв долго сидел с трубкой в руке.

Бурмистров, сидевший у печки, ничего не спросил. Но утром, когда пришёл приказ, начштаба принёс ему вещмешок — уже собранный, с бельём, с сухим пайком на дорогу, с банкой тушёнки и с