Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд
— Ты сказала, все случится девятнадцатого, — произнес Шереметев глухим голосом. — В письме из главной квартиры пишут, что государю стало совсем худо. Озноб, боли в боку, рвота. Лекари в растерянности. Ты описала недомогания так, будто сама стояла у постели Александра три недели назад.
— У нас осталось четыре дня, Дмитрий Николаевич, — завела руку назад, чтобы н не увидел, как у меня мелко подрагивают пальцы. — Россия уже не будет прежней. Списки, которые мы спрятали, скоро понадобятся, чтобы вы знали, кого спасать от виселицы.
Граф резко поднялся и в волнении принялся мерить комнату шагами. Пять шагов к окну, пять обратно к секретеру. Он явно нервничал и переживал.
— Таня, ты понимаешь, в какую бездну я лечу? — граф замер возле меня, обдавая жаром сильного тела. — Мои друзья, с которыми делил хлеб и клятвы, готовят восстание. Они ждут, что я выведу полк, считают меня своим. Если промолчу и не выйду на площадь, то стану трусом и предателем в их глазах. Но если выйду… — Дмитрий схватил табакерку со стола и бросил ее в камин. — Превращусь в изменника короны! Я не сплю уже несколько дней. Стоит закрыть глаза, как я вижу Сенатскую площадь и снег, окрашенный кровью. Лица друзей, которые смотрят на меня с осуждением. Я заперт между молотом и наковальней! На одной чаше весов — честное слово офицера, а на другой — правда, которую ты мне открыла. Кто я теперь? Шпион? Двойной агент? Или безумец, слушающий сказки горничной?
Шереметева трясло от переживаний. Он явно осознал масштабы катастрофы и проникся каждым словом о том будущем, что я напророчила. Его терзания между честью и долгом не каждому дано было понять.
Я подалась вперед и накрыла его ладонь своей рукой. Его пальцы на ощупь казались ледяными, хотя в комнате было жарко натоплено.
— Послушайте, Дмитрий Николаевич, — заглянула ему в глаза. — Сейчас не время думать о репутации. Вы не желаете быть предателем? Но предать кучку заговорщиков — не то же самое, что предать Россию!
— Они мои друзья, Таня… — простонал он, прислонясь щекой к моей ладони.
— Друзья, которые ведут страну к бессмысленной бойне? — вернула его к реальности. — Вам известен финал этого восстания: пять виселиц, сотни людей в кандалах, сосланных в Сибирь, тысячи погибших на площади. Если вы сейчас промолчите, их кровь будет и на ваших руках тоже. Спасти Россию важнее, чем сохранить лицо в офицерском собрании. Ваш долг не в том, чтобы красиво умереть за иллюзию, а в том, чтобы не дать истории сожрать живых людей.
Глава 29
— Ты так легко об этом говоришь, — Дмитрий посмотрел на меня воспаленным взглядом. — Будто не понимаешь, как трудно сделать выбор. Это моя жизнь и моя совесть. Каждое принятое решение либо спасет нас, либо уничтожит окончательно.
— Я говорю так, потому что видел финал этой истории. И не хочу, чтобы ваша жизнь оборвалась на Сенатской площади.
Шумно вздохнув, Дмитрий порывисто притянул меня к себе, обнимая за талию, а второй рукой запутываясь в моих волосах. Он прижал к себе так сильно, что я почувствовала, как в его груди бешено колотится сердце.
— Что, если все пойдет прахом? Если меня арестуют раньше, чем я успею что-либо изменить… — он запнулся, уткнувшись носом в мою макушку.
— Я буду рядом, — выдохнула, прикрывая глаза. — Что бы ни случилось, я не оставлю вас. Но вы должны действовать. Важно предупредить как можно больше народа и предотвратить кровопролитие.
Дмитрий чуть отстранился, заглядывая мне в глаза. Напряжение в нем никуда не делась, но появилась отчаянная решимость, будто он окончательно выбрал сторону.
— Завтра я попробую передать весточку Николаю и предупредить о готовящемся восстании. Ты права в том, что честь — это не только верность слову, но и верность жизни.
Шереметев поцеловал мою ладонь и снова прижался к ней щекой, как будто наслаждался моим теплом. Что-то внутри меня дрогнуло от этой трогательной потребности просто быть рядом.
— Иди в себе, Таня, — нехотя отстранившись, отпустил он. — Завтра предстоит сложный день.
В этом безумном времени сложным был каждый день. Но в последние дни ноября фонтанный дом застыл в ожидании беды. Горничные передвигались неслышными тенями, мужики угрюмо выполняли свою рутинную работу, даже Прасковья и та заперлась в бельевой, тщательнее прежнего пересчитывая расходы.
Дмитрий изменился. В его взгляде появилась пугающая сосредоточенность. Он больше не спорил со мной о будущем, но жадно впитывал каждое слово о предстоящей трагедии и расстановке сил.
— Ты уверена в почте? — уточнил он следующим вечером. — Что, если курьеры задержатся из-за распутицы?
— Плохие вести разлетаются быстро, — я пожала плечами, наблюдая, как граф запечатывает конверт без герба. — Девятнадцатое число станет решающим. К двадцать пятому ноября в Петербурге уже все поймут. У вас есть неделя, чтобы подготовить лазарет и предупредить тех, кто окажется под пушками.
В письме, которое Дмитрий адресовал Николаю Павловичу, не были указаны имена заговорщиков, но содержалось предупреждение о грядущем перевороте.
«В полках зреет недовольство, в случае перемен на престоле возможны волнения».
Записку будущему царю Дмитрий намеревался передать через доверенного человека из манежа, минуя официальные каналы канцелярии. Шанс, что это послание воспримут всерьез, был слабым, но граф ухватился за него, как за соломинку.
Однако куда больше сил уходило на то, что его друзьям казалось безумием. Пока Рылеев и Оболенский правили формулировки манифестов, Шереметев опустошал свои счета. В Странноприимный дом завезли медикаменты, мешки сухарей, теплую одежду, одеяла и даже дрова.
— Зачем нам столько? — удивлялся Ремез, глядя на растущие горы добра. — У нас нет столько коек.
— Скоро будут, — не стал вдаваться в подробности Дмитрий. — И они все нам понадобятся.
Я помогала Шереметеву, как могла, исполняя роль личного секретаря. Теперь я не только подбивала счета, но и составляла списки необходимых товаров: йод,