Как я съел ваши фаерболы 3 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Она не знала (и не могла знать), что именно этот удушливый смог был главной причиной, по которой Диана выбрала ей это «уютное» место. Тяжёлые испарения мана-отходов глушили любой нюх и любое поисковое заклинание вернее, чем глушилка вырубала мобильную связь. В радиусе километра даже Высший Хищник был слеп и туп, как новорождённый щенок. А в полуразрушенных складах напротив, за бетонным забором с колючкой, уже вторые сутки можно было спрятать хоть роту боевых магов. И ни один нос в мире их бы не учуял.

Но Софья видела только вонючий завод и мигающую вывеску. И думала только о том, что её жизнь — боль.

Вестибюль «Визита» встретил её скрипом линолеума, который, кажется, скрипел даже тогда, когда по нему никто не ходил. Просто по привычке.

В углу стояла пыльная искусственная пальма в пластиковом ведре из-под шпатлёвки. Под потолком мигала лампа дневного света, честно отрабатывая половину своей мощности.

«Ну что, Соня, поздравляю, — мрачно подумала она, шурша дождевиком к стойке. — Вот она, роскошная жизнь под крылом сильного мужчины. В книжках героиню увозят в фамильный замок с каминами и эльфийским чаем. А тебя увезли в гостиницу „Визит“, где пахнет хлоркой, вчерашней шаурмой и разбитыми мечтами. Любовный роман закончился, детка. Начался суровый российский артхаус про выживание. Восемнадцать плюс, без субтитров».

За стеклянной перегородкой стойки сидел администратор, мужчина неопределённого возраста в помятом жилете поверх свитера. Он смотрел на мир поверх очков с таким выражением, будто уже видел всё, включая конец света.

И не особо впечатлился.

— Ночевать? — спросил он, не дожидаясь приветствия.

— Ночевать, — подтвердила Софья и, не удержавшись, кивнула на окно. — Скажите, а у вас на улице всегда пахнет так, будто кто-то взорвал химическую лабораторию вместе с химиком? Это вообще легально?

Администратор даже не моргнул.

— Девушка, да какой запах? Это уникальная промышленная ароматерапия. Озон и сера природные антисептики. Убивают любые бактерии, вирусы и дурные мысли. У нас за пять лет ни один постоялец гриппом не заболел.

— Может, у вас просто за пять лет было мало постояльцев?

— Статистика есть статистика, — невозмутимо парировал он, шлёпая на стойку регистрационный журнал. Бумажный и с кляксами, как в двадцатом веке. — Паспорт.

— Я… без паспорта. Потеряла. Запишите как Людмилу Огурцову, — Софья положила на стойку купюру, которая по местным меркам, видимо, приравнивалась к дипломатической неприкосновенности.

Администратор посмотрел на купюру, потом на Софью, потом снова на купюру. Купюра победила.

— Огурцова так Огурцова, — он заскрипел ручкой. — Третий этаж, номер триста два.

— Подождите, я в объявлении в интернете читала отзывы про третий этаж, — Софья прищурилась, вспоминая свою шпионскую подготовку. — Там писали, что окно заклинило, и на нём нет ручки.

— Всё верно. Это климат-контроль системы «анти-сквозняк», — с достоинством ответил администратор. — Плюс стопроцентная защита от воров-форточников. Мы бережём ваше здоровье и ваш кошелёк, девушка. Комплексно.

— А ещё писали, что на потолке в ванной огромное жёлтое пятно от протечки.

— Клевета. Это не протечка, — он поправил очки. — Это авторский дизайнерский концепт «Осенняя меланхолия тайги». Ручная работа, между прочим, второй такой в городе нет. В столице за подобный эко-минимализм в стиле ваби-саби бешеные деньги платят. А у нас включено в стоимость.

У этого парня на всё были готовые ответы.

— А кровать? — Софья уже почти наслаждалась этой дуэлью. — Говорят, пружины скрипят так, будто на них пытали пленных орков. Где-нибудь в Выборге.

— Это, — администратор поднял палец, — встроенная механическая сигнализация. Если ночью кто-то попытается прокрасться к вам в номер, половицы приведут в действие пружины, и вы проснётесь за секунду до контакта. Ни одна магическая сигналка такой надёжности не даёт. Руны сбоят, а пружина шестьдесят третьего года выпуска не подводила ещё никогда. И всё это, заметьте, за восемьсот рублей в сутки. Где ещё вы найдёте такой уровень заботы?

Софья молча смотрела на него. Девушка отчетливо осознала, что против гения провинциального маркетинга её жалкие сарказмы бессильны, как водяной пистолет против танка.

— Сдаюсь, — честно сказала она. — Давайте ключ от вашего пятизвёздочного бункера.

— Завтрак не включён, — администратор шлёпнул на стойку тяжеленный латунный ключ с деревянной биркой «302». — Но напротив, у проходной завода, с семи утра работает ларёк с пирожками. Берите с картошкой. С мясом не берите.

— Почему?

— Потому что я тут работаю двадцать лет, и я вам говорю: с мясом не берите.

Лестница на третий этаж была тёмной и пахла сыростью пополам с освежителем «Альпийские луга». Причём луга явно проигрывали сырости со счётом один-девять.

В коридоре, между дверьми номеров, висело настенное зеркало с трещиной наискосок. Софья мельком поймала своё отражение и вздрогнула: из зеркала на неё смотрело бледное привидение с растрёпанными волосами и разводами туши под глазами. Один потёк проходил ровно посередине лица, деля его на «до» и «после».

Очень символично. Спасибо, мироздание, намёк понят.

Она остановилась, перевела дыхание и осторожно положила ладонь на живот.

«Ничего, маленький, — подумала она. — Прорвёмся. Твоя мама, конечно, дура. Редкостная. Начиталась книжек, полезла в сказку, натворила дел, а сказка оказалась с зубами. Но тётя Диана обещала помочь, а она… она хорошая, хоть и кусается. А папа твой… — Софья сглотнула. — Папа просто злой, потому что устал. У него войны, Комитет, жёны эти его беременные ноют на весь дом… Он отойдёт. Он же не чудовище. То есть чудовище, конечно, но не в этом смысле. А в другом. Хорошем».

Номер 302 оказался ровно таким, каким обещал быть: односпальная кровать с легендарными пружинами, тумбочка с одной дверцей, телевизор-коробка эпохи, когда слово «плазма» означало исключительно физическое состояние вещества. Обои в мелкий ромбик. Батарея, выкрашенная серебрянкой в восемь слоёв.

И гул.

Стены гостиницы мелко, едва заметно вибрировали. Завод через дорогу работал круглосуточно, перемалывая свой рунный шлак, и его утробное гудение проникало сквозь бетон ровным шумом.

Первые минуты Софья прислушивалась с тревогой. Потом поймала себя на странном ощущении: гул… успокаивал. Как шум моря в ракушке. Как стиральная машина за стенкой в детстве, когда мама затевала стирку, а маленькая Соня засыпала под её урчание на диване. А папа в шутку называл ее Спящей Красавицей.

Натянутые до звона нервы начали медленно, миллиметр за миллиметром, расслабляться.

Душевая была крошечной. Софья заперла хлипкую задвижку, повернула ржавый кран. Труба крякнула,