Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд

За окном Странноприимного дома лязгало железо и слышались резкие выкрики команд. Гвардейцы в тяжелых шинелях оцепили здание, перекрыв входы и выходы. Николай прислал охрану, чтобы сберечь своего «важного свидетеля».

Несмотря на усталость, я заставила себя подняться и выползти в коридор. Больница пропахла уксусом, спиртом и специфическим солоновато-железным духом, который сопровождает большую кровь. Левая рука нещадно ныла. Ее бы не помешало показать лекарю, но я не смела отвлекать их от работы. Они и так уже провели на ногах больше суток.

— Руки! — рявкнул я, заметив, как Ремез от усталости забыл сполоснуть их в тазике со спиртом.

— Помилуйте, сударыня, — лекарь повернулся, глядя на меня воспаленными глазами со смесью раздражения и суеверного ужаса на лице. — Я двенадцать часов подряд не вылезал из операционной. Пальцы не гнутся. Какой спирт? Мы и так сотворили невозможное.

— Невозможное станет напрасным, если к вечеру у раненых начнется лихорадка, — я строго зыркнула на него, игнорируя собственную слабость. — Мойте сейчас же! И проследите, чтобы перед перевязками корпии обязательно кипятили. Если увижу хоть один грязный бинт, доложу графу о вашем попустительстве.

Ремез пробурчал что-то под нос, возможно, что даже проклятие, но все же окунул руки в таз. Слуги и младшие лекари привыкли считать меня причудой барина, но после вчерашнего, когда я фактически вытащила графа и генерал-губернатора с того света, смотрели на меня, как на ведьму. Ну и путь, лишь бы руки мыли вовремя.

Умывшись в санитарном закутке, я пригладила растрепанные волосы и почистила платье, чтобы хоть немного привести себя в порядок. На кухне мне выдали кружку горячего чая и сухарик. Продукты, который Дмитрий закупил впрок, расходились с пугающей скоростью. Одеяла, запасы спирта и чистой холстины пришлись как нельзя кстати. И мне уже следовало озаботиться новыми закупками.

Я вернулась в палату к Дмитрию. Он спал, если можно было так назвать его тяжелое забытье. Но даже бледный до синевы, с пробившейся щетиной, граф все равно выглядел сильным и несгибаемым. Я едва успела дойти до табурета, чтобы занять свое место, как дверь распахнулась без стука, и в палату вошел Александр Бенкендорф.

В безупречном мундире, с доброжелательным лицом и внимательным взглядом, Александр располагал к себе, если не знать о его стальном характере, умении втираться в доверие и давить на болевые точки.

— Граф Шереметев в сознании? — он прошел в палату и остановился у кровати.

— Александр Христофорович? — расслышав его голос, Дмитрий открыл глаза. — Не ожидал столь раннего визита.

— Государь обеспокоен вашим здоровьем, Дмитрий Николаевич, — гость присел на край стула, предназначенного для лекарей и посетителей. — Его весьма заинтересовал тот факт, откуда вы узнали, что на площади вам понадобится дополнительная защита под мундиром. И не менее важен вопрос с письмом, где вы предупреждаете о грядущем событии. Вы знали о восстании заранее, не так ли?

Началось! — я поджала губы, не имея права вмешиваться в разговор. — Бенкендорф не обвинял напрямую, но умело прощупывал почву, выискивая нити, связывающие Шереметева с заговорщиками. Наверняка он считал, что предупредить о бунте мог только тот человек, который в нем участвовал.

— Я видел, что в полках зреет волнение, — произнес Дмитрий, тщательно дозируя слова. — И сделал все, чтобы его остановить. Мое письмо и действия на площади — лучший ответ на ваши подозрения. Разве предатели подставили бы грудь под пули своих же соратников?

Ответить Бенкендорф не успел. Дверь с грохотом распахнулась, и в палату ворвалась Анна. При виде меня ее глаза вспыхнули ненавистью, а мраморное лицо пошло красными пятнами.

— Сашá! — гневно выкрикнула она, указывая на меня пальцем. — Почему эта девка до сих пор здесь? Почему не в кандалах?

— Анна, прошу, успокойся, — Александр поморщился, явно недовольный ее вмешательством.

— Успокоиться?! — графиня подлетела ко мне, обдавая запахом дорогих духов. — Посмотри, до чего она довела Дмитрия? Ты понимаешь, что это крепостная девка во всем виновата? Манипулировала им и втянула в опасные игры! И те проклятые записки писала тоже она! Я видела ее почерк! Она подстрекательница, Сашá! Шпионка!

Анна замахнулась, чтобы меня ударить, но я перехватила ее запястье здоровой рукой и сжала так крепко, чтобы она почувствовала мою силу.

— Приберегите свои истерики для балов, барышня! — смело встретила ее взгляд. — Здесь больница, где люди борются за жизнь, а не играют в оскорбленное достоинство.

— Ты?! Да как ты смеешь дерзить? Прикасаться ко мне? — задохнулась она от возмущения. — Да стоит мне только приказать…

— Довольно! — раздался угрожающе тихий голос Дмитрия с кровати. — Анна Христофоровна, смею напомнить, что приказывать вы будете в своем доме.

— Анна, выйди немедленно! — прикрикнул на сестру Александр, вскакивая с места.

— Но Сашá...

— Вон!!! — рявкнул он так, что Анна осеклась и, бросив на меня взгляд, полный смертельной ненависти, вылетела из палаты.