Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

И тут включились прожектора.

Разом. Все. Сто сорок с лишним.

Ковалёв зажмурился. Он знал, что будет, и всё равно не был готов. Свет ударил ему в глаза сквозь закрытые веки — белый, яростный, как вспышка магния. Он отвернулся. Уткнулся лицом в бруствер. Постоял так. Потом медленно, сквозь щёлки, открыл глаза и посмотрел — не вперёд, а вбок, вдоль линии окопов.

Поле перед ним сияло.

Это было похоже на то, как если бы небо упало на землю. Сплошная белая пелена, от земли до облаков, светящаяся изнутри. Не видно ни окопов, ни высот, ни горизонта. Только свет. Слепой, молочный, клубящийся. Дым и пыль поймали лучи прожекторов и держали их, и светились, как светится туман в фарах машины. Только в сто раз ярче.

А в этом свете шла пехота.

Он видел её. Силуэты. Чёрные, чёткие, вырезанные из белого. Сотни силуэтов, идущих вперёд — медленно, неуверенно, спотыкаясь, прикрывая глаза руками. Они не видели, куда идут. Они шли в свет, и свет ослеплял их, и они останавливались, и снова шли, и сбивались в кучи, и расходились, и падали в воронки, которых не видели.

А с высот, из-за светящейся стены, из темноты, куда свет не доставал, ударили немецкие пулемёты.

Ковалёв смотрел на это. Минуту. Две.

Потом отвернулся и сел на дно окопа. Спиной к брустверу. Лицом на восток.

Рядом сидел телефонист. Тоже спиной к полю. Тоже с закрытыми глазами. Выполнял приказ.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал телефонист, не открывая глаз. — Это что там?

— Прожектора, — сказал Ковалёв.

— Красиво, — сказал телефонист.

Ковалёв ничего не ответил.

День шестнадцатого апреля он потом не помнил. Совсем. Как будто его вырезали. Он помнил отдельные куски — как под Бобруйском, только ещё мельче, ещё разрозненнее.

Помнил канал. Главный, у подножия высот, — широкий, полный воды, с отвесными глинистыми берегами. У канала стояли танки. Десятки танков. Тридцатьчетвёрки, самоходки, тяжёлые «ИС». Стояли в очереди к единственному мосту, который сапёры успели навести, и который был под огнём. Стояли, и немецкие противотанкисты с высот жгли их одного за другим. Тот, что горел, перегораживал мост. Его стаскивали. Следующий заезжал на мост. И горел.

Помнил Малахова. Бывший землемер лежал на краю канала, в грязи, с биноклем, под огнём, и смотрел на воду. Долго. Потом повернулся и закричал: «Там! Левее! Вон где камыш — там мельче! Насыпь под водой!» И полк пошёл туда. Мимо пробки. Мимо горящих танков. Орудия перетаскивали через канал на руках, по пояс в воде, по старой затопленной насыпи, которую Малахов увидел по камышу.

Помнил, как бил полк. Прямой наводкой. По склонам. По немецким окопам на высотах, по пулемётным гнёздам, по противотанковым пушкам в капонирах, по домам на окраине деревни наверху. Бил и бил. Весь день.

Помнил Сомова.

Сомова ранило к вечеру. Осколком, в грудь, у самого канала, когда его батарея выкатывала орудие на прямую. Ковалёв узнал об этом по телефону. Пришёл сам. Сомов лежал на плащ-палатке у санитарной машины, бледный, с синими губами, и Мангасарова бинтовала его, и ругалась, и руки у неё были в крови по локоть.

Сомов увидел Ковалёва. Попытался сесть. Мангасарова прижала его обратно.

— Товарищ гвардии подполковник, — прошептал Сомов. — Книжка.

— Что?

— Книжка. В планшете. С оговоркой. — Он закашлялся. На губах выступила розовая пена. — Отдайте Рябинину. Пусть перепишет. Всем, кто новые. Кто пришёл весной. Они не знают.

— Отдам.

— Обещаете?

— Обещаю.

Сомов закрыл глаза.

Мангасарова посмотрела на Ковалёва. Коротко. Он понял этот взгляд. Шанс есть. Если довезут. Если быстро.

— Вези, — сказал он.

Санитарная машина ушла на восток, к переправе, прыгая по воронкам.

Ковалёв стоял и держал в руках планшет Сомова. Открыл. Достал серую книжку. Потрёпанную, с загнутыми уголками. Открыл на пункте четвёртом. На полях — мелким аккуратным почерком Сомова: «Применимо только при условии…»

Он закрыл книжку. Сунул в карман.

Меньше месяца. Сомову оставалось меньше месяца.

Если выживет — будет жить. Всю жизнь. Если нет — меньше месяца.

Он не знал, выживет ли Сомов. Про Сомова в книгах ничего не было.

Высоты взяли семнадцатого.

Не все. Не сразу. К вечеру семнадцатого наши были на гребне, в городке на вершине, в деревнях на склонах. Немцы отошли дальше — на следующий рубеж, к Берлину. Высоты остались позади.

Полк поднялся на гребень в сумерках.

Ковалёв стоял на краю городка, у разрушенной церкви, и смотрел вниз. На долину. На то место, где полк стоял два с половиной месяца. Откуда шёл в атаку. Через что прошёл.

Долина лежала внизу — серая, в дыму, в сумерках. Каналы — тёмные полосы воды. Дамбы. Дороги. И на всём этом, по всей долине, от реки до подножия высот, — чёрные пятна. Сгоревшие танки. У каналов, у мостов, на дорогах, в полях. Много. Он не стал считать.

И прожектора.

Он видел их. Некоторые ещё стояли — на своих позициях, вдоль бывшего переднего края, огромные круглые зеркала на колёсах, потухшие, мёртвые. Некоторые были разбиты — немецкие артиллеристы с высот ещё шестнадцатого утром поняли, что за свет бьёт им в лицо, и стали стрелять по нему. И попадали.

Он подумал про рыженькую девушку, которая махала ему с грузовика.

Мангасарова пришла к нему, когда стемнело. Он всё ещё стоял у церкви.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказала она. — Сомова довезли. Живой. Хирург говорит — будет жить.

Он закрыл глаза.

— Хорошо, — сказал он.

— И ещё, — сказала она. Помолчала. — Я позавчера, вечером, у переправы, с прожектористками разговаривала. Пока ждали. Они там стояли, рядом с нашими. Весёлые такие. Одна рыжая, курносая. Из Вологды. Говорила, что после войны пойдёт учиться на портниху. Потому что любит шить.

Ковалёв молчал.

— Её вчера утром убило, — сказала Мангасарова. — У прожектора. Немцы по ним били. Я видела, как их везли.

Она постояла рядом. Потом сказала — тихо, не глядя на него:

— Зачем их туда? Прожектора эти. Они ж светили — и в них стреляли. Как в мишень.

— Не знаю, — сказал Ковалёв.

Мангасарова посмотрела на него. Долго. Потом кивнула — медленно, как кивают, когда понимают, что больше ничего не услышат.

И ушла.

Ковалёв стоял на гребне Зееловских высот, у разрушенной церкви, и смотрел вниз, на долину.

Он думал о том, что знал. Всё. Про дым, про свет,