Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

И не поднял руку.

Он думал: если бы поднял — ничего бы не изменилось. План был утверждён. Прожектора — замысел командующего. Он был подполковник в углу подвала. Его бы выслушали и сказали: по местам.

Он думал: это правда.

И думал: это не оправдание.

Он сказал своим — не смотреть на свет. Держаться ниже. Искать брод. И полк прошёл через долину с меньшими потерями, чем мог бы. Сомов жив. Малахов нашёл насыпь. Тюрин цел.

Но рыженькая девушка из Вологды, которая хотела стать портнихой, — умерла у прожектора. И сотни, тысячи других — в свету, у каналов, на дорогах. И ни одного из них он не мог спасти. Даже если бы поднял руку.

Даже если бы.

Он не поднял.

Он достал из кармана книжку Сомова. Подержал. Потом пошёл искать Рябинина.

Не сказал.

Восемнадцатого апреля он проснулся и понял, что считает.

Он не хотел. Он полгода запрещал себе это — с той ночи под Бобруйском, когда впервые подумал про дату и решил: не буду. Держался. Останавливал мысль, как останавливают машину на краю обрыва. Потом, в январе, над Лёнькой, мысль пришла сама — и он понял, что она будет приходить. И она приходила. Над каждым. Меньше четырёх месяцев. Меньше двух. Меньше месяца.

Но это были вспышки. Короткие. Над телом, над доской на сосне, над фамилией, которую называл Бурмистров. Потом он их гасил.

А восемнадцатого апреля он проснулся в полуразрушенном доме на гребне Зееловских высот, на полу, на шинели, в сером утреннем свете, и первое, что он подумал, ещё не открыв глаз, было:

Три недели.

Ровно три недели. Двадцать один день. Восемнадцатое апреля — девятое мая.

Он лежал и смотрел в потолок, на котором от сырости расползлось бурое пятно, похожее на карту какой-то страны, и считал. Не мог не считать. Двадцать один. Завтра будет двадцать. Послезавтра — девятнадцать. Каждое утро на один меньше.

Он встал. Оделся. Вышел.

Двадцать один.

Полк шёл на Берлин.

Дорога шла с высот на запад — через холмы, через сосновые леса, через городки из красного кирпича, через деревни с кирхами. Немцы отходили, огрызаясь. Каждый городок — бой. Каждая деревня — засада. Каждый перекрёсток — фаустник за углом, пулемёт в подвале, самоходка в сарае. Немцы дрались так, как дерутся те, кому некуда больше отступать. Отчаянно. Зло. Иногда — бессмысленно.

Полк шёл за танками и за пехотой. Прикрывал. Бил прямой наводкой. Как в Кюстрине, как на высотах.

А Ковалёв считал.

Он не мог остановиться. Мысль сидела в нём, как заноза. Каждый раз, когда он отдавал приказ — выкатить орудие на прямую, поддержать пехоту, прикрыть танки у перекрёстка, — он думал: а если сейчас? Если вот этот наводчик, вот этот заряжающий, вот этот командир орудия — сейчас? За двадцать дней до конца? За девятнадцать?

И он начал беречь.

Он сам не заметил, как это началось. Сначала — мелочи. Он стал дольше думать перед приказом. Проверял, нельзя ли обойтись без орудия, нельзя ли подождать, нельзя ли поручить соседям. Когда пехота просила поддержки прямой наводкой по дому — он спрашивал: а может, миномётами? Может, гаубицами с закрытой позиции? Может, обойдёте?

Иногда можно было. Иногда — нет.

Потом он стал выбирать, кого посылать.

Не лучших — тех, кто ближе. Не тех, кто справится, — тех, у кого было меньше потерь. Он ловил себя на том, что смотрит на карту и думает не «какая батарея выполнит задачу», а «какую батарею я могу потерять». И каждый раз выходило, что никакую. И каждый раз всё-таки посылал. Только позже, чем надо. Или меньше, чем надо.

И Тюрина — не посылал вообще.

После Кюстрина он обещал себе. Там, в блиндаже, когда Тюрин пришёл и сказал: меня не надо беречь, поставьте как всех. Он ответил «подумаю» и поставил. Как всех. На берегу Варты. Под огнём. И на высотах тоже — как всех. Тюрин не потерял никого.

А восемнадцатого, после того как проснулся со словом «три недели» в голове, Ковалёв снова отвёл тюринскую батарею во второй эшелон.

Он даже не принимал этого решения. Он просто, составляя утром порядок марша, поставил Тюрина в хвост. Как будто рука сама написала. Как будто это было само собой разумеющимся.

Бурмистров принёс ему порядок на подпись, посмотрел, увидел. Ничего не сказал. Отнёс.

Тюрин тоже увидел. Ковалёв знал, что увидел. Но Тюрин не пришёл. Не спросил. Не сказал «поставьте как всех». Ничего. Он просто построил свою батарею в хвосте колонны и пошёл.

Молчание Тюрина было тяжелее любого вопроса.

Двадцатого апреля полк стоял на окраине какого-то городка в лесу, в тридцати с чем-то километрах от Берлина.

Утром, ещё затемно, Ковалёв услышал гул. Далёкий, тяжёлый, ровный, с запада. Знакомый. Артиллерия. Много артиллерии. Но не здесь — там, впереди.

Он знал, что это.

Двадцатое апреля. День рождения Гитлера. В этот день наша дальнобойная артиллерия впервые открыла огонь по Берлину. По самому городу. Он читал об этом. Читал, что артиллеристы писали мелом на снарядах: «По Берлину». «За Сталинград». «Гитлеру — подарок к дню рождения».

Он вышел из дома. Постоял, слушая.

У кухни стоял Гапонов. С куском мела. И писал на ящике со снарядами — крупными, неровными буквами, высунув от усердия язык.

«По Берлину. От гвардии старшины Гапонова. Лично».

— Ты что делаешь? — спросил Ковалёв.

— Подписываю, товарищ гвардии подполковник, — сказал Гапонов, не оборачиваясь. — Чтоб знали, от кого.

— Кто знал?

Гапонов подумал.

— Немцы, — сказал он. — Когда прилетит. Пусть знают, что от Гапонова.

— Мы ж по Берлину не бьём. Мы противотанковый полк. У нас дальности нет.

— Пока не бьём, — сказал Гапонов уверенно. — Скоро будем. В упор.

И дописал: «С приветом».

Ковалёв посмотрел на надпись. На ящик. На старшину, который, закончив, отошёл на шаг и полюбовался своей работой, как художник.

Девятнадцать.

Он отвернулся и пошёл обратно в дом.

Двадцать первого полк вышел к пригородам.

Дорога шла через лес — сосновый, светлый, весенний, с молодой травой на обочинах, с первой листвой на берёзах. Весна пришла в Германию рано, и лес был зелёный, солнечный, пахнущий смолой и сырой землёй. Если бы не воронки