Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Ковалёв сидел у стены, в углу, и смотрел на карту.

Он видел не карту. Он видел то, что будет.

Он видел, как после артподготовки поле перед плацдармом затянет дымом и пылью. Густым, белым, непроглядным. И как в этот дым ударят сто сорок прожекторов. И как свет, вместо того чтобы пробить дым и ослепить немцев, отразится от него — от каждой частицы пыли, от каждой струйки дыма, — и превратит поле в сплошную светящуюся стену. Молочно-белую. Непрозрачную. В которой ничего не видно.

Он видел, как в этом свете пойдёт пехота. И как её силуэты — чёрные, чёткие, на фоне сияющей стены — станут мишенями для немецких пулемётчиков на высотах.

Он видел, как немцы — которых, по расчёту, должны были накрыть артподготовкой в первой траншее, — окажутся не там. Потому что за день до наступления они отвели войска на вторую линию. На высоты. И артподготовка ударит по пустым окопам.

Он видел каналы. Много каналов, перерезающих долину, — полных воды, с крутыми берегами. Которые не пройти танкам. У которых танки будут стоять часами, в пробках, под огнём.

Он видел, как во второй половине дня в эту давку введут танковую армию. И как танки встанут на узких дорогах, забитых пехотой, артиллерией, обозами. И как немецкие противотанкисты с высот будут жечь их одного за другим.

Он видел потери. Он помнил цифры. Он запретил себе их вспоминать.

— Вопросы? — спросил полковник.

Тишина.

Ковалёв сидел в углу. Он мог поднять руку.

Мог сказать: товарищ полковник, а если дым? После тридцати минут артподготовки над полем будет стоять дым и пыль. Прожектор не пробьёт дым. Свет отразится. Мы ослепим не немцев, а своих.

Это можно было сказать. Любой артиллерист мог бы это сказать. Для этого не нужно было знать будущее — нужно было просто подумать. Он даже знал, что кто-то это говорил — там, в той истории, которую он читал. Кто-то из командиров сомневался. И ему ответили то же, что ответят сейчас.

Он мог сказать: товарищ полковник, а если немцы отведут войска с первой линии на высоты? Они ведь видели нашу разведку боем позавчера. Они знают, что мы готовимся. Если они уйдут — мы ударим по пустым окопам.

Это тоже можно было сказать. Это тоже не требовало знания будущего.

Он вспомнил Поныри. Ночь на пятое июля сорок третьего. Когда он знал дату немецкого наступления и пытался поднять готовность, не называя причины. Намекал. Осторожно, как умел. И получил по рукам. Ему сказали: вы что, майор, паникуете? Вы что-то знаете, чего не знает штаб фронта? И он замолчал.

И ещё он вспомнил, что сказать — ничего не изменит. План утверждён. Не корпусом — Ставкой. Командующий фронтом лично придумал прожектора. Наступление через девять часов. Никакой подполковник из угла подвала не остановит сто сорок прожекторов и тысячи стволов. Даже если будет прав. Особенно если будет прав.

Он не поднял руку.

— Вопросов нет, — сказал полковник. — По местам.

Все встали. Задвигали табуретками. Пошли к выходу.

Полковник, проходя мимо, остановился рядом с Ковалёвым.

— Ты что, Ковалёв, такой мрачный? Не веришь в прожектора?

Ковалёв посмотрел на него.

— Верю, товарищ полковник, — сказал он.

Полковник хлопнул его по плечу и пошёл дальше.

Ночью Ковалёв собрал командиров батарей.

В полковом блиндаже, у коптилки. Тюрин, Малахов, Сомов, остальные. Все — серые от бессонницы, с красными глазами. Все знали, что утром — наступление.

— Значит, так, — сказал Ковалёв. — Полк идёт за пехотой. Задача — поддерживать танки на переправах через каналы и бить прямой наводкой по огневым точкам на склонах. Как в Кюстрине.

Кивнули.

— Теперь вот что, — сказал он. — Утром, после артподготовки, включат прожектора. Много. Будет очень светло. — Он помолчал. — Приказываю: когда включат свет — не смотреть вперёд. Не смотреть на свет. Смотреть в землю, под ноги. Наводчикам — не прикладываться к панораме, пока свет не погаснет или не рассеется дым. Выждать.

Комбаты переглянулись.

— Почему, товарищ гвардии подполковник? — спросил Малахов.

— Потому что после артподготовки над полем будет дым, — сказал Ковалёв. — А прожектор в дыму светит не вперёд, а во все стороны. Ослепнем. Свои же ослепнут. Кто посмотрит в прожектор в дыму — полчаса потом ничего видеть не будет. А нам через полчаса стрелять.

Это была правда. Не из будущего — из физики. Из того, что знает любой артиллерист, стрелявший ночью с осветительными ракетами. Он мог это сказать. Он сказал.

— Понятно, — сказал Тюрин.

— И ещё, — сказал Ковалёв. — Когда пойдём — держаться ниже. Не выходить на гребни дамб. Не вставать в рост на фоне света. На фоне света — силуэт, мишень. Всем. Расчётам. Ездовым. Всем.

— Есть.

— И ещё. Каналы. — Он развернул карту. — Вот тут, тут и тут. Их много. Мостов мало. Танки встанут у каждого. Будут пробки. Не лезть в пробки. Искать брод, насыпь, место, где можно перетащить орудие на руках. Малахов, это на тебе. Смотри воду.

— Есть смотреть воду.

— Всё.

Комбаты встали. Пошли к выходу.

Сомов задержался у двери. Обернулся.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал он. — А в штабе корпуса про дым знают?

Ковалёв посмотрел на него.

— Знают, — сказал он.

— А почему тогда…

— Иди, Сомов.

Сомов постоял. Потом козырнул и вышел.

В пять ноль-ноль по московскому ударила артиллерия.

Ковалёв стоял на наблюдательном пункте — в окопе на дамбе, у самого переднего края. Было темно. Совсем темно — облачная ночь, без луны, без звёзд. И вдруг темнота взорвалась.

Это было больше, чем в Магнушеве. Больше, чем где-либо. Он думал, что в январе видел предел, — и ошибся. Земля не тряслась — она ходила ходуном, как палуба в шторм. Воздух не ревел — он перестал быть воздухом и стал сплошным, плотным, давящим звуком, который шёл сквозь тело, сквозь кости, сквозь зубы. Горизонт на западе, там, где были высоты, превратился в одну сплошную стену огня. От края до края.

Он стоял и не открывал рот. Он не мог бы его открыть, даже если бы захотел.

Тридцать минут.

Потом звук оборвался. Разом, как отрезали. В ушах звенело. Над полем, над долиной, над каналами, над немецкими окопами поднималась стена — пыль, дым, земля, поднятая в воздух тысячами разрывов. Серая, клубящаяся, в темноте