Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Кондратович сидел на полу подъезда, прислонившись к стене. Тяжело дышал. Смотрел перед собой.

Ковалёв спустился вниз.

— Ранен? — спросил он.

Кондратович посмотрел на себя. Ощупал. Покачал головой.

— Нет. Ни царапины.

Он помолчал. Потом сказал — тихо, не Ковалёву, а куда-то мимо:

— Моим племянникам было четыре и шесть.

Ковалёв ничего не сказал.

— Она кричала, — сказал Кондратович. — Как они, наверное. В сарае. Я не мог… не мог слушать.

Он закрыл глаза.

Ковалёв стоял над ним и думал о другом.

Он думал о Трептов-парке. О памятнике. Двенадцать метров бронзы на кургане, над Шпрее. Солдат в плащ-палатке, с мечом в одной руке, с девочкой на другой. Немецкой девочкой, которую он вынес из-под огня. Он видел этот памятник — в той жизни, на фотографиях, в фильмах, один раз вживую, в командировке, в Берлине, уже в двадцать первом веке. Он стоял у его подножия и смотрел вверх, на бронзовое лицо солдата, и думал: неужели так было?

Так было.

Памятник поставят не Кондратовичу. Памятник поставят другому — сержанту, который вынес девочку у другого моста, на другом канале, где-то в этом же городе, в эти же дни. Про того сержанта напишут, его найдут, его имя будут знать. А про Кондратовича — ездового из-под Гомеля, у которого немцы сожгли в сарае мать, сестру и двух племянников, четырёх и шести лет, — не напишут ничего. Нигде.

Таких было много. Ковалёв это знал. Памятник — одному. Но их было много.

— Кондратович, — сказал он.

Белорус открыл глаза.

— Ты — хорошо, — сказал Ковалёв.

Кондратович посмотрел на него. Потом кивнул. Потом встал, отряхнулся, вышел на улицу, поднял ящик со снарядами, который так и стоял у подъезда, и понёс его к орудию.

Одиннадцать.

Тридцатого апреля полк вышел к парку.

Большому, в центре города, — с аллеями, с прудами, с каналами, со статуями, с деревьями, которые стояли расщеплённые, обгорелые, без листьев, хотя была весна. Парк был перекопан окопами, перегорожен баррикадами, изрыт воронками. В нём держались немцы — последние, те, кто отступил сюда из других районов, кто защищал центр. Правительственный квартал.

За парком, в дыму, над деревьями, было видно здание.

Ковалёв стоял на крыше шестиэтажного дома на южном краю парка — дома, который пехота взяла утром, и на крышу которого он поднялся сам, по разбитой лестнице, с биноклем, — и смотрел.

Здание стояло за парком, на северной стороне. Большое, тёмное, массивное, с колоннами, с четырьмя башнями по углам. Над ним — купол. Вернее, остов купола: стальной каркас, рёбра, без стекла, без покрытия, как скелет огромного зверя. Здание горело. Из окон шёл дым. По нему били — со всех сторон, из всего, что стреляло.

Рейхстаг.

Он знал его. Знал, что там сейчас — внутри, в дыму, на лестницах, в коридорах, в залах — идёт бой. Что к вечеру над ним поднимут знамя. Он знал фамилии тех, кто поднимет. Знал, что знамя будет не одно — несколько, разные группы, разные части, в разное время, ночью, в темноте. Знал фотографию, которую сделают потом, через два дня, — солдат на крыше с флагом, над городом в дыму. Самую известную фотографию этой войны.

Он стоял на крыше в километре от этого здания и смотрел на него в бинокль.

Не ближе. Полк туда не шёл. Полку поставили другую задачу — держать южный край парка, не пустить немцев прорваться на юг, бить прямой наводкой по баррикадам в аллеях.

Он смотрел на Рейхстаг издалека.

Рядом на крыше стоял Бурмистров. Без бинокля. Смотрел просто так.

— Рейхстаг? — спросил начштаба.

— Рейхстаг.

— Там сейчас наши?

— Наши.

— Возьмут?

— Сегодня, — сказал Ковалёв.

Бурмистров посмотрел на него. Потом снова на Рейхстаг.

— Вы откуда знаете? — спросил он.

Он спрашивал это не в первый раз. Под Бобруйском. На Висле. После Барановичей. Каждый раз Ковалёв отвечал что-нибудь — реки, так всегда бывает, посмотрел, сколько нам дали. И каждый раз Бурмистров не был удовлетворён ответом, но не переспрашивал.

Сейчас Ковалёв ответил:

— Знаю.

Бурмистров помолчал. Долго.

Потом сказал:

— Я вас полтора года спрашиваю. Откуда. Вы каждый раз что-нибудь говорите. А сейчас — знаю. — Он помолчал ещё. — Это первый раз, что вы честно.

Ковалёв ничего не ответил.

— Я не буду спрашивать, откуда, — сказал Бурмистров. — Я давно понял, что не надо. — Он смотрел на Рейхстаг. — Только одно скажите. Раз уж честно.

— Что?

— Тюрин, — сказал Бурмистров. — Вы его держите в хвосте. С января. Кроме Кюстрина. И у почты — из-за него танкисты. Я видел. Я молчал. — Он повернул голову и посмотрел на Ковалёва. — Вы что-то про него знаете?

Ковалёв смотрел на Рейхстаг.

— Нет, — сказал он. — Ничего.

Это была правда. Про Тюрина в книгах не было ничего.

— Тогда зачем?

Ковалёв долго молчал.

— Потому что осталось мало, — сказал он наконец. — Потому что я знаю, сколько. И не могу.

Бурмистров посмотрел на него ещё. Потом кивнул — медленно, один раз.

— Сколько? — спросил он.

Ковалёв повернулся к нему.

Он мог сказать. Вот сейчас, на крыше, в километре от Рейхстага, над горящим Берлином. Одно число. Бурмистров никому не скажет. Бурмистров полтора года молчал. Бурмистров — единственный, кто спросил и не переспрашивал.

Он не сказал.

— Мало, — сказал он.

Бурмистров кивнул снова. Как будто этого было достаточно.

— Тогда я вот что скажу, — сказал начштаба. — Раз уж мало. Тюрин — мой друг. Мы с ним с Татищева. Я его знаю лучше, чем вы. — Он помолчал. — Он не доживёт, если его будут беречь. Он доживёт, если будет делать своё дело. Так он устроен. Беречь его — это его убивать. Медленно.

Ковалёв ничего не сказал.

— Поставьте его как всех, — сказал Бурмистров. — Завтра. Последний раз прошу. Больше не буду.

Он повернулся и пошёл к люку, ведущему вниз, на лестницу.

У люка обернулся.

— И ещё, — сказал он. — Спасибо. За «знаю». Я полтора года этого ждал.

И спустился.

Ковалёв остался на крыше один.

Он смотрел на Рейхстаг. Здание горело. Над куполом, над остовом купола, поднимался дым. Где-то там, внутри, шли наши. Поднимались по лестницам. К крыше. С флагом.

Он знал,