Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

— Товарищ гвардии подполковник…

— Это приказ.

Заряжающий стоял с автоматом. Долго. Лицо у него было белое, с красными пятнами на скулах. Потом медленно опустил автомат. Повернулся и вышел, не козырнув.

Пехотинцы увели мальчишку.

Ковалёв сидел в подвале, на ящике, и смотрел в стену.

Он думал о том, что этот мальчишка будет жить. Он знал. Через две недели война кончится. Мальчишку отправят в лагерь, может быть, или просто отпустят — детей часто отпускали. Он вырастет. Станет кем-нибудь. Инженером, рабочим, учителем. Будет жить в Германии. Женится. Будут дети. Внуки. И когда-нибудь, лет через шестьдесят, старик на скамейке в каком-нибудь берлинском парке будет вспоминать, как в апреле сорок пятого выстрелил из фаустпатрона по русской пушке. И как русский подполковник не дал его застрелить.

А Петька и Гришин, которые были с Курска, — не будут вспоминать ничего.

Пятнадцать.

Полк шёл через Берлин неделю.

Не шёл — прогрызал. Дом за домом. Квартал за кварталом. Улица за улицей. С юго-востока — на северо-запад, к центру. Через каналы, через мосты, через парки, через площади.

Ковалёв потом не мог вспомнить эту неделю по дням. Она слилась. Как Кюстрин, только хуже. Больше. Выше. Каменнее.

Он помнил, как орудия катили на руках. По мостовой, по битому кирпичу, по битому стеклу, которое хрустело под колёсами. Катили за щитом, прячась, от угла к углу, от подъезда к подъезду. Выкатывали на перекрёсток. Стреляли. Откатывали. Снова.

Он помнил, как орудия затаскивали в дома. Через проломы в стенах, через выбитые двери, через окна первых этажей. Ставили в комнатах — в гостиных с роялями, в кухнях с кафельными печами, в магазинах с разбитыми витринами. Стреляли через окна. Через проломы. Иногда — прямо через стены: пробивали стену выстрелом и стреляли в дыру.

Он помнил, как стреляли по чердакам. Потому что фаустники сидели на чердаках. И по подвалам. Потому что пулемётчики сидели в подвалах. И по окнам. Потому что снайперы сидели в окнах. Каждое окно, каждый чердак, каждый подвал. Полк стрелял прямой наводкой по всему, что было выше и ниже уровня улицы.

Он помнил белые простыни.

Они висели из окон — на верёвках, на палках, на бельевых шнурах. Во многих домах. Белые, серые, в цветочек, наволочки, скатерти, полотенца. Немцы, те, что сидели в подвалах, мирные, вывешивали их в знак сдачи. Чтобы по их дому не стреляли. Иногда из того же дома, где висела простыня, стрелял фаустник. Тогда стреляли и по дому с простынёй.

Он помнил людей в подвалах.

Когда пехота входила в дом, в подвале почти всегда были люди. Женщины. Старики. Дети. Сидели на чемоданах, на узлах, на кроватях, в темноте, при свечах. Смотрели. Молчали. Иногда кто-нибудь говорил «Гитлер капут», тихо, заискивающе. Иногда — ничего. Пехота проходила мимо, проверяла, нет ли солдат, шла дальше.

Он помнил дым. Над городом висел дым — всегда, днём и ночью, густой, чёрный, пахнущий горелым камнем, горелым деревом, горелой резиной, горелым мясом. Солнца не было видно. Днём было сумеречно. Ночью — светло от пожаров.

Он помнил грохот. Он не прекращался. Ни на минуту. Артиллерия, танки, миномёты, «катюши», пулемёты, автоматы, фаустпатроны, гранаты, обваливающиеся стены. Он перестал его слышать на третий день. Он стал частью воздуха.

И он помнил, как считал.

Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать.

Каждое утро он просыпался — если спал — и первое, что приходило в голову, было число. Он пытался не думать. Не получалось. Число сидело в нём, как гвоздь.

И каждый раз, когда Бурмистров вечером называл ему фамилии, он думал: одиннадцать. Этот — за одиннадцать дней. Этот — за десять.

Батарея Тюрина шла в хвосте.

Двадцать восьмого апреля, у канала, Ковалёв увидел, как Кондратович несёт ребёнка.

Канал был широкий, с гранитными набережными, с чугунными перилами. Через него — мост, наполовину взорванный. На том берегу — немцы. На этом — наши. Между ними — вода и сто метров открытого пространства.

Полк стоял на этом берегу. Орудия — в домах набережной, в окнах первых этажей, в проломах. Били через канал по домам того берега. Немцы отвечали. Пулемёты, миномёты, снайперы. Через канал никто не ходил.

Кондратович был ездовым — после Бобруйска, после сломанной руки, так и остался при лошадях, при санях, а в городе, где лошадям было нечего делать, — при кухне, при Гапонове, на подхвате. Он подносил снаряды. В тот день он нёс ящик от машины к орудию, стоявшему в доме на углу набережной.

И услышал.

Ковалёв тоже услышал — он стоял у окна того самого дома, на втором этаже, с биноклем. Сквозь грохот, сквозь стрельбу, откуда-то снизу, с набережной, — тонкий, пронзительный, непрерывный крик. Детский.

Он посмотрел вниз.

На набережной, у перил, у самого моста, метрах в тридцати от их дома, — на открытом месте, простреливаемом с того берега, — сидела девочка. Маленькая. Года три, может, четыре. В светлом пальтишке, в шапочке. Сидела на мостовой рядом с чем-то тёмным, неподвижным, лежащим ничком. Женщина. В сером пальто. Мёртвая.

Девочка сидела рядом с ней, держала её за рукав и кричала.

Откуда они там взялись — неизвестно. Может, выбежали из подвала. Может, пытались перейти мост. Может, их накрыло миной. Неизвестно.

С того берега бил пулемёт. По набережной. Пули высекали искры из гранита, в метре, в двух от девочки. Она не замечала. Она кричала.

Кондратович стоял внизу, у подъезда, с ящиком снарядов в руках. Смотрел на неё.

Ковалёв видел его сверху. Видел, как Кондратович медленно поставил ящик на мостовую. Выпрямился. Посмотрел на тот берег. На пулемёт. На девочку.

— Кондратович! — крикнул кто-то из подъезда. — Куда⁈ Убьют!

Кондратович побежал.

Не пригибаясь. Не зигзагом, как учили. Просто — побежал. Прямо. Тридцать метров по открытой набережной, по граниту, под пулемётом. Ковалёв видел, как пули ложатся рядом с ним — справа, слева, позади. Видел, как Кондратович добежал. Как нагнулся. Как схватил девочку — одной рукой, той, что была сломана под Бобруйском, — прижал к груди. Как она вцепилась в него. Как он развернулся.

И побежал обратно.

Тридцать метров. Пулемёт бил. Искры, осколки гранита. Кондратович бежал, прижимая девочку к себе, закрывая её плечом, спиной, собой.

Добежал.

Упал в подъезд. Его подхватили. Девочку отняли — она не отпускала, кричала, цеплялась за его гимнастёрку. Потом Мангасарова — откуда-то, как всегда, неизвестно откуда — взяла её на руки, и