Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Он смотрел и думал про Тюрина.

Завтра — первое мая. Восемь дней.

Он думал о том, что сказал Бурмистров. Беречь — это убивать медленно. Он думал, что Бурмистров, может быть, прав. Может быть, нет. Он не знал.

Он знал только, что завтра утром составит порядок. И что на этот раз — может быть — поставит Тюрина как всех.

Может быть.

Стемнело. Над Берлином стояло зарево — от края до края. Как когда-то над Варшавой, с бугра, в августе. Только это горел другой город.

Около одиннадцати вечера со стороны Рейхстага донеслось «ура». Далёкое, еле слышное сквозь грохот, — но он услышал.

Он знал, что это.

Он стоял на крыше и смотрел на тёмный силуэт здания, на котором, где-то там, в темноте, на куполе или на крыше, сейчас развевался красный флаг. Которого он не видел. Которого не было видно в темноте и в дыму.

Он просто знал, что он там.

Восемь.

Прямой наводкой.

Порядок на первое мая он писал на рассвете.

Он не спал. Сидел в подвале дома на южном краю парка, где стоял командный пункт, у коптилки, с картой и с листом бумаги. Бурмистров спал на нарах в углу, отвернувшись к стене. Телефонист дремал у аппарата. За стенами, наверху, в городе, грохотало — тише, чем вчера, но грохотало.

Он думал о том, что сказал Бурмистров на крыше. Беречь — это убивать медленно. Поставьте как всех. Последний раз прошу.

Он думал о том, что знал.

Он знал, что этой ночью, пока он сидит здесь, в штаб командующего армией — совсем рядом, в нескольких кварталах, — пришёл немецкий генерал. С белым флагом. С письмом. Просить перемирия. Он знал, что перемирия не дадут. Что потребуют безоговорочной капитуляции. Что немецкий генерал уйдёт ни с чем. Что вечером, когда станет ясно, что капитуляции не будет, по центру Берлина ударит вся артиллерия — так, как не била ещё ни разу. И что завтра утром, второго мая, гарнизон сдастся.

Завтра.

Всего один день.

Один день — и Берлин кончится. А через неделю — война.

Он смотрел на лист бумаги.

Он думал: один день. Только один. Сегодня — поставлю Тюрина в резерв. Последний раз. Завтра — капитуляция, и всё кончится, и беречь будет не от чего. Бурмистров просил — завтра. Как всех. Послезавтра. Когда уже не будет разницы.

Только сегодня.

Он написал.

Первая батарея — перекрёсток у канала. Вторая — набережная. Малахов — угловой дом у парка. Рябинин — аллея, баррикада. Остальные — по местам.

Тюрин — резерв. Двор за командным пунктом.

Он посмотрел на написанное. Круглый старательный почерк с наклоном влево.

Бурмистров проснулся в шесть. Сел на нарах. Протёр глаза. Посмотрел на Ковалёва. Встал, подошёл к столу, взял порядок, прочитал.

Остановился на последней строчке.

Долго смотрел.

Потом поднял глаза.

— Последний раз, — сказал Ковалёв. — Сегодня. Завтра — как всех.

Бурмистров смотрел на него.

— Завтра, — повторил он.

— Завтра.

Бурмистров положил порядок на стол. Не сказал ничего. Взял фуражку и вышел — разносить.

Утро было тихое.

Не совсем — где-то на севере, у Рейхстага, у правительственного квартала, ещё стреляли. Но здесь, на южном краю парка, было почти тихо. Немцы в парке молчали. Наши — тоже. Как будто все ждали чего-то.

Слухи пошли к восьми.

Немцы просят перемирия. Немецкий генерал был у командующего. Всю ночь говорили. Гитлер застрелился. Нет, не застрелился — сбежал. Нет, застрелился, и Геббельс тоже. Война кончается. Сегодня. Завтра. Уже.

Полк слушал слухи и ждал.

Было первое мая. Кто-то вспомнил об этом. Кто-то сказал: праздник же. Кто-то привязал к стволу орудия красную тряпку — кусок немецкого флага с отрезанной свастикой. Кто-то на соседней улице играл на гармони. Кто-то пел.

Гапонов накормил полк праздничным завтраком. Откуда он взял то, что взял, — не спрашивали. Консервированные сосиски, немецкие, в банках. Белый хлеб. Масло. Сгущённое молоко. Шоколад. И каждому — по сто граммов, «за Первомай», из фляги, которую старшина носил на поясе и которая, казалось, не кончалась.

Ковалёв пошёл во двор к Тюрину.

Он сам не знал зачем. Просто пошёл.

Двор был за командным пунктом — большой, квадратный, мощёный, окружённый со всех сторон стенами пятиэтажных домов. В центре — засохший фонтан с каменной рыбой. У стен — мусорные баки, сарай, перевёрнутая детская коляска. В арке, ведущей на соседнюю улицу, — ворота, сорванные с петель.

Тюринская батарея стояла в этом дворе. Орудия — у стен, в арке, развёрнутые стволами к воротам. Расчёты сидели у орудий на ящиках, ели гапоновские сосиски, курили. Кто-то спал на шинели прямо на булыжнике.

Тюрин сидел на краю фонтана. Один. Курил. Смотрел на небо — серое, в дыму.

Увидел Ковалёва. Встал.

— Сиди, — сказал Ковалёв.

Тюрин сел. Ковалёв сел рядом. На край фонтана, на холодный камень. Каменная рыба за спиной смотрела на них пустыми глазами.

Помолчали.

— С праздником, товарищ гвардии подполковник, — сказал Тюрин.

— С праздником.

Тюрин протянул ему папиросу. Ковалёв взял. Прикурили от одной спички, как тогда, под Бобруйском, с пехотным капитаном.

— Говорят, немцы капитулируют, — сказал Тюрин.

— Говорят.

— Правда?

Ковалёв посмотрел на него.

— Правда, — сказал он. — Завтра.

Тюрин кивнул. Как Бурмистров. Не спросил, откуда.

Они курили. Со стороны улицы донеслась гармонь — кто-то играл «Катюшу», неумело, сбиваясь.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал Тюрин. — Можно я скажу?

— Говори.

— Бурмистров вчера с вами говорил, — сказал Тюрин. — Про меня. Я знаю. Он мне сказал, что будет говорить. Я его не просил. Я хочу, чтобы вы знали. Я его не просил.

— Знаю.

— И ещё, — сказал Тюрин. Помолчал. — Я не обижаюсь.

Ковалёв посмотрел на него.

— Я сначала обижался, — сказал Тюрин. — В январе. Когда вы меня первый раз в хвост поставили. Я думал — вы мне не доверяете. После осени. После того, что я просился с батареи. Думал — боитесь, что не выдержу. — Он затянулся. — А потом понял. Не в этом дело.

— А в чём?

Тюрин подумал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Но не в этом. Вы меня бережёте не потому, что я плохой. А потому что… — Он поискал слово. — Потому что жалко. Вот. Жалко