Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Шёл он быстро и всё забегал вперёд, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Я ему говорю: Лавря, нету её. Сам же видел, как её уносили. А он мне: знаю, что нету, а свело.

— И что ты?

— А я за вами. Я ж думал, он от жара мешается. У нас в деревне один после горячки так-то вот начал, с покойной женой говорил. Его в баню водили.

— Он не мешается.

Прошка остановился.

— Как не мешается, вашбродь? Её ж за борт кинули. Я и кинул, с камнем.

— Она в голове, Прохор. Нога отнята, а дорога от неё к голове осталась. Голова по этой дороге слышит старое. Такое бывает у всякого третьего, у кого отняли, и это не сумасшествие.

Говорил я ему это, а в уме держал, что сказать мне нечего. В прошлой жизни это звали фантомной болью. Лечить её толком не умели и там. Здесь не умели тем более. В письме из Рио я спросил Маршалла, сколько он видел отнятых, у которых болела нога, которой нет, и чем он им помогал, кроме слова. Письмо ушло из Рио пятого декабря на Лиссабон, и Маршалл, ежели фрегат дошёл, только теперь мог его распечатать. Числа «у всякого третьего» я не считал ни разу и взял его из книги, которой на этом свете ещё не написано.

— А отчего же тогда свело? — спросил Прошка.

— Оттого же, отчего у тебя во сне бывает, что падаешь. Падать некуда, а падаешь.

Он подумал.

— Это бывает, — согласился он неохотно. — Так то во сне.

— И тут вроде сна, только наяву.

Больше он не спорил и вниз пошёл первым.

* * *

На вечерней перевязке Фёдоров попросил растереть ему ступню.

Сперва я смотрел культю. Край лоскута, тот, что я срезал до живого после острова, больше нигде не почернел. Кожа по краю лоскута стала розовой и сухой, лоскут лёг и держался, и под пальцами был тёплым ровно настолько, насколько ему положено. Хруста под кожей не было. Из угла раны висели концы лигатур, вощёные нитки Маршалла. Две отошли сами, и я снял их пинцетом, третья ещё держалась, и её я оставил. Жар спадал. Утром пульс был сто, к вечеру восемьдесят восемь. Фёдоров выживал, и эту строку я записал первой, крупно.

— Ступню, вашбродь, — повторил он. — Пальцы свело, не разогну. Под пальцами, в подошве. Разотрите, Христа ради.

Левая его нога лежала поверх одеяла, в шерстяном чулке. Правая кончалась выше колена, под повязкой. Сводило ему пальцы на той, что мы с Новицким отняли и что Скородумов положил в таз, на песок.

Растирать было нечего. Я положил ладонь ему на культю, поверх повязки, и подержал.

— Где сводит?

— Большой палец. И подошву, — он показал рукой в воздух над одеялом, туда, где ничего не было. — Стынут они, вашбродь. Её ж за борт кинули? Вот в воде и стынут.

Прошка за моей спиной переступил и вышел за дверь.

Голове Фёдорова надо было показать, и показывать много раз, глазами и шнурком, пока она не поверит. Придумать я смог одно. Всякий раз, как сведёт, он должен был глядеть на культю, не отводя глаз, и мерить её шнурком вместе со мной или с Пурначевым, от паха до края, и говорить вслух, сколько вышло. Поможет это или нет, я ему не сказал. Записывать я стал час и что вышло.

Свело его через четверть часа, когда я ещё сидел у койки. Он смотрел на культю, сжав зубы, пока Пурначев прикладывал шнурок. На правой ноге у Пурначева был фёдоровский сапог, новый, из Рио.

— Гляди, Лавря, — шептал Пурначев. — Лекарь велел глядеть, так гляди.

Фёдоров глядел и сказал число. Пальцы, которых не было, отпустило не сразу. Я записал, во сколько свело и через сколько отпустило.

Отёк на культе сошёл, и подушку из-под неё я велел убрать.

— Ему ж мягче, вашбродь, — Прошка держал подушку обеими руками, ту самую, пуховую, с острова.

— Не надо. Класть прямо, на ровное. Иначе бедро сведёт так, что после не разогнёшь, и на деревяшку он не встанет.

Эти слова я говорил Мэри над Кемпом, слово в слово. Она тогда подложила ему под культю свёрнутое одеяло, и я его вынул. Кемп теперь ходит на деревяшке и сторожит при доке.

Прошка подложил подушку Фёдорову под голову, второй.

Фёдоров дождался, пока Прошка отойдёт.

— Вашбродь, — сказал он тихо. — Я про списки опять. Пускай в бумаге напишут, что ногу я потерял на работе. Волной, у фок-мачты. Не от болезни.

— Отчего это важно?

— Деньги там разные, — сказал он и отвернулся к переборке.

— Напишу, как было, Лаврентий. Волной, у фок-мачты, на вахте.

Он кивнул переборке и больше ничего не сказал. Губы у него шевелились, может, молился.

Какие там деньги, я не знал. Формулу я узнал у Евдокимова, на баке, после ужина. Знал он её наизусть.

— Ежели писарь напишет «увечье, полученное при исправлении должности», определят его в инвалидную роту, на казённое содержание, — Евдокимов загнул палец. — Ежели «от болезни», отставка с паспортом, и ступай домой, как знаешь. Дома у него Вологодская губерния и брат. Это я к тому, Андрей Ильич, что писарь пишет, что скажет лекарь.

Разницу я посчитал вечером, в тетради. Марсовому первой статьи по ведомости Любушина шло девять рублей в год ассигнациями, с приварочными и мундирными выходило больше. Фёдорову было двадцать четыре. Я начал умножать на тридцать лет и бросил на второй строке: во что станет ассигнационный рубль через тридцать лет, не знает никто, и считать тут нечего. Считать было нечего, а разница была.

Правда была на его стороне. Ногу ему разбило волной у фок-мачты, на вахте, и антонов огонь пришёл в рану потом. Писать я буду правду. В ведомость против его фамилии я вписал в тот же вечер «увечье, полученное при исправлении должности» и ниже, что нога отнята выше колена. И всё-таки над этой строкой мне было тяжелее, чем у стола, в крови по локоть.

* * *

На вечернем обходе я нашёл у второго зашитого, того, что с раной на ляжке, свежую повязку, и под ней шов кровил по краю.

Кровить шву было не с чего. Утром он был сухой, повязка к нему присохла, и