Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

Первое мая. Берлин капитулировал второго. Война кончится девятого.

Он поставил кисть в банку с краской. Встал.

Доску прибили к фонтану. К каменной рыбе.

Потом полк ушёл. На окраину, в пригород, где ему приказали стоять и ждать. Двор с фонтаном остался позади.

Не дожил.

Тишина в Берлине была хуже грохота.

Ковалёв не ожидал этого. Он думал, что после капитуляции будет легче. Что кончится стрельба, кончится дым, кончатся фаустники на чердаках, и можно будет выдохнуть. Стрельба кончилась. Фаустники кончились. Дым — нет. Город горел ещё несколько дней, сам по себе, без войны, — дома, в которые попали снаряды, догорали медленно, этаж за этажом, и никто их не тушил.

А тишина была такая, что звенело в ушах.

Полк стоял на окраине, в пригороде, в квартале маленьких домов с садами, куда его отвели третьего мая. Орудия — в садах, под яблонями, которые цвели. Люди — в домах, где жили немцы и откуда немцы ушли в подвалы соседних домов или просто сидели на кухнях, тихо, не выходя. Кухни Гапонова — во дворе, под навесом. Санитарный пункт — в бывшей школе.

Люди спали. Первые сутки полк почти весь спал — где упал. На кроватях, на диванах, на полу, в садах под яблонями, на лавках. Ковалёв ходил по расположению и видел спящих везде. Он их не будил.

Сам он не спал.

Шесть.

Он всё ещё считал. Не мог остановиться. Каждое утро — число. Шесть. Пять. Четыре. Он знал, что это глупо. Берлин взят. Здесь больше никто не стреляет. Полк стоит в садах под яблонями. Никто здесь больше не умрёт — по крайней мере, не от войны.

Но война ещё шла. Где-то. В Чехии, в Австрии, в Курляндии, на севере Германии. Там ещё стреляли. Там ещё умирали. Там, где-то, прямо сейчас, кто-то падал — за пять дней, за четыре, за три. Он не мог их видеть. Но он знал, что они есть.

И он считал.

Сестре Тюрина он написал четвёртого.

Сел за стол в немецком доме, в чужой гостиной, с чужими фотографиями на стенах — семья: отец в форме, мать, двое детей, собака, — с чужими часами с кукушкой, которые кто-то остановил. Положил перед собой лист. Взял ручку — немецкую, чернильную, с золотым пером, которую нашёл тут же, в ящике стола.

Долго не мог начать.

Он писал такие письма много раз. Матери Звонарёва. Другим матерям, жёнам, отцам. Всю войну. Он умел. Знал, какие слова нужны и какие нет. Знал, что не надо писать «пал смертью храбрых» — это пишет писарь. Знал, что надо писать — как погиб, где похоронен, что был за человек. Знал.

А сейчас не мог.

Он просидел час. Потом начал.

Он написал, что её брат, гвардии капитан Тюрин, погиб первого мая в Берлине, в бою, у своих орудий. Что в ту ночь немцы пытались прорваться через двор, где стояла его батарея, и что он их не пропустил. Что за его батареей были раненые, санинструктор, кухня, штаб полка — и что все они живы, потому что он не пропустил. Что похоронен он во дворе, у фонтана, вместе со своими бойцами, и что на доске его имя.

Потом написал то, что Тюрин просил.

Что брат говорил о ней в последний день. Утром, на Первомай, за несколько часов до смерти. Говорил, что она хочет поступать в педагогический техникум. Что будет учительницей. Что он обещал вернуться и проверить, как она учит.

И что последнее, что он сказал, — это чтобы она поступала.

Он остановился.

Это была неправда. Последнее, что сказал Тюрин, было — «на мосту». Но про мост она бы не поняла. А про техникум — поймёт.

Он оставил так.

В конце он написал — от себя, не от Тюрина, — что если ей будет что-то нужно, чтобы поступить, чтобы учиться, чтобы жить, — пусть напишет ему. Сюда, по полевой почте. Или потом — он оставит адрес. Он поможет. Чем сможет.

И подписал. Полностью. Звание, фамилия, имя, отчество. Командир полка.

Круглым старательным почерком с наклоном влево.

Он сложил письмо. Надписал адрес. Калинин. Улица. Дом. Тюриной. Имя — он спросил у Бурмистрова.

Отдал связисту.

Пять.

Пятого утром Бурмистров ушёл в город.

Он сказал, что по делу, в штаб корпуса. Вернулся к вечеру. Молчаливый, как всегда. Сел у печки в штабном доме. Посидел. Потом, не глядя на Ковалёва, сказал:

— Я был у Рейхстага.

Ковалёв поднял голову.

— Там все пишут, — сказал Бурмистров. — На стенах. На колоннах. Внутри, в залах. Везде. Мелом, углём, краской, штыками царапают. Фамилии. Города. «Дошли». «Из Сталинграда». «Смерть фашистам». Тысячи надписей. Стены чёрные от надписей. Люди в очереди стоят, чтобы место найти.

Он помолчал.

— Я написал, — сказал он.

— Что?

— «Тюрин», — сказал Бурмистров. — Гвардии капитан. И полк. И — «Калинин».

Он помолчал ещё.

— Он бы сам написал, если бы дожил. Он такой был. Он бы пошёл и написал. — Бурмистров смотрел в печь. — Я за него.

Ковалёв ничего не сказал.

Он думал о том, что знает про эти надписи. Он видел их — там, в той жизни, на фотографиях. Когда Рейхстаг перестраивали, в конце девяностых, немецкие архитекторы нашли под слоями штукатурки надписи советских солдат. И часть из них оставили. Не закрасили. Сохранили. За стеклом, на стенах, в коридорах нового парламента. Он видел фотографии этих стен: кириллица, углём, мелом, неровно, вкривь. Фамилии. Города. «Дошли».

Он не знал, сохранится ли «Тюрин». Надписей были тысячи. Сохранили — десятки, может, сотни. Он не знал.

Может быть, сохранится. Может быть, через пятьдесят лет какой-нибудь немецкий депутат пройдёт по коридору и увидит на стене за стеклом: «Тюрин. Калинин». И не будет знать, кто это.

А может быть, нет.

— Спасибо, — сказал он.

Бурмистров кивнул. Не отводя глаз от печи.

Потом сказал:

— Гапонов тоже написал.

— Что?

— «Гвардии старшина Гапонов. Лично. С приветом».

Ковалёв посмотрел на него.

Бурмистров смотрел в печь. Уголки рта у него чуть заметно дрогнули.

Четыре.

Шестого мая, после обеда, к штабному дому подошла девушка.

Ковалёв увидел её в окно. Он сидел за столом в гостиной, с часами с кукушкой, и смотрел на улицу — на сады, на яблони, на орудия под яблонями, — и увидел, как по