Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Сказать это вслух мне было некому. Мэри бы я сказал. Она выслушала бы, закатав рукав двумя оборотами, как перед тазом, и спросила бы «отчего», и отвечать мне пришлось бы до конца.

Её письмо, где одна строка писана рыжеватыми чернилами и другим пером, помягче, лежало у меня в рундуке. Доставать его я не стал.

* * *

Ещё до отбоя Прошка весь вечер болтал, и я его не останавливал.

— В Кальяо, вашбродь, рыба, говорят, сама в сеть лезет. А апельсины за грош, хоть мешком бери. Меня гребцом не взяли, дык и слава богу. При вас останусь. На берег вы сойдёте, и я с вами, ежели возьмёте.

Радовался он громко, и Фёдоров слушал его и улыбался в переборку. Объяснить Прошке, чем за это заплачено, я не мог. Начинать пришлось бы с «Якоря».

Перед сном я пошёл к аптечному шкафу пересчитать хину под казённую комиссию. Муравьёву к утру нужно было число.

Банки белого стекла стояли пять в ряд, как я их оставил на рейде Рио; пробки — под сургучом. Весы я поставил на ящик, на ровное, и всякий раз дожидался, пока шлюп пройдёт волну. Гирьки я брал пинцетом, чтобы не греть их пальцами. Каждую банку я взвесил дважды. Вес сошёлся с описью до золотника.

Сургуч я осмотрел на всех пяти. Он был цел, и пыль лежала на нём одинаковым серым слоем.

Я поднёс фонарь к стеклу, чтобы прочесть нумера на ярлыках. Вторая и четвёртая банки были светлее прочих. На тон, не больше, и в полутьме шкафа этого было не разглядеть.

На второй банке я сломал сургуч ногтем и взял порошка на кончик ножа. Горечь пришла не сразу, слабая и плоская, и скулы не свело. Я сплюнул в ветошь и взял из четвёртой. То же. Из первой я взял для сравнения, и скулы мне свело так, как сводило в Рио у прилавка. Третья и пятая были такие же, как первая.

Вес сошёлся до золотника, и хины в двух банках из пяти не было. «Не та, что вам продали в Рио», сказал мне Лобанов прошлой ночью, и я принял это за купеческую речь.

В Рио я пробовал из каждой банки сам, прежде чем залить пробку. Стало быть, сургуч ломали после и заливали снова, и тот, кто заливал, подобрал вес до золотника и дал пыли улечься ровно. На это нужны время, весы и ключ.

Ключей от аптечного шкафа на шлюпе два.

Под цифрами веса я вывел: «Подменено на шлюпе». Подумал о ровной пыли на сургуче и приписал: «Давно».

* * *

К ночи, когда я собирался спать, наверху закричали, и крик оборвался. Я пошёл наверх.

Матросы стояли вдоль фальшборта и не говорили.

— В чём дело? — спросил я у Наумшина.

— Вода, вашбродь. — Он помолчал. — Светится. Вся.

Светилось и вправду всё, до самого края темноты. Шлюп шёл словно по молоку, и молоко загоралось везде, где его трогали. Волна у форштевня вспыхивала голубым и отваливала вдоль борта светлой бороздой, и в борозде мелькали искры, мелкие и частые. Под водой огненными нитями шла рыба. Кто-то на баке зачерпнул ведро и поднял на палубу, и вода в ведре светилась, покуда её качало, и гасла, когда успокаивалась.

В прошлой жизни у этого было имя. Ночесветка, живность мельче макового зерна, которой в воде набирается столько, что вода горит. Сама она безвредна, это я помнил. Было и другое. Где её много, там часто много и прочей мелочи, и прочая бывает ядовита для рыбы и раковин, а через них и для человека. Знал я это из книг, которых тут не напишут ещё лет сто, и сказать мне это было некому.

Двое плескали себе в лицо из того ведра и смеялись, глядя, как светится на ладонях. Я стоял у фальшборта рядом с Наумшиным и видел, как у него на скуле лежит голубой отсвет. Ветер шёл с моря, через бак, и пахло от него сыростью и ещё чем-то, чему я не мог найти названия.

Головнин вышел на шканцы в одном сюртуке и постоял у борта. Приказ его дошёл до меня на баке через вахтенного. Забортной воды не брать ни в котёл, ни на мытьё палубы. Ведро с бака выплеснули за борт, и вода из него вспыхнула о волну и смешалась с прочей. Отчего, капитан не сказал.

* * *

Ночью вода была молочная. Утром она стала ржавой.

Красное шло полосами, в кабельтов шириной, и между полосами лежала синева. Впереди по курсу, на румб под ветер, я видел, как красное обрывается ровной чертой и за чертой начинается чистое синее море. Красного испугались больше, чем ночного огня.

После подъёма флага Муравьёв повторил капитанский приказ по вахтам теми же словами и прибавил от себя, что за ведро забортной на палубе спросят с унтер-офицера. Причины капитан не знал, и знать её ему было неоткуда. Считал он по худшему исходу, тем же порядком, каким считаю я, и сошлись мы в этом, не сказав друг другу ни слова. На «Диане» он, видно, за такой счёт уже платил, и платил дорого, иначе не отдал бы приказа ночью, не дожидаясь утра.

К лазарету трое пришли сами, четвёртого привёл Евдокимов. Все четверо ночью либо умылись забортной, покуда приказа не было, либо простояли вахту на баке, лицом к ветру, и глядели на огонь. Глаза у всех резало, веки набрякли и покраснели. Кашляли они сухо, толчками, и в горле у них першило. Горло я смотрел каждому при фонаре, прижав язык черенком ложки. Красное и сухое, налётов нет. У Ерохина по предплечьям шла мелкая сыпь, сухая, пузырей я не нашёл. Умывался он ночью до локтей, и сыпь кончалась ровно там, где кончалась вода. Бандаж на нём сидел косо, и я переложил его заново. Грыжу эту я вправлял ему ещё до Горна.

Лоб я трогал каждому тыльной стороной ладони и каждому считал пульс. У всех четверых он шёл ровный, от семидесяти до восьмидесяти, и жару не было ни у кого. Будь жар, я искал бы заразу и ждал бы её к вечеру по всему кубрику.

В тетради я поставил оба числа через черту, как ставлю с Рио. Двадцать шестое января, седьмое февраля. Ниже записал столбиком фамилию, что