Майор: Сорокапятка 3 - Андрей Вершинин

может быть. Два человека, которые делали одно и то же дело противоположными способами, и оба правильно. Может быть, дело было в том, что времена разные. В сорок первом, когда отступали, всё было наперечёт, и если не считать, не останется ничего. А сейчас, когда шли вперёд, всего было столько, что считать было бесполезно. Лошади бродили по лесам. Тягачи стояли на гатях. Кухни стояли брошенные. Всего было столько, что проще брать, чем считать.

Может быть. А может быть, и нет. Может быть, Гапонов просто был Гапонов.

Он решил, что не будет об этом думать. Хватит того, что тягач идёт.

К вечеру второго дня болото кончилось.

Сначала стало твёрже под ногами. Потом появились сосны, настоящие, строевые, на песке. Потом послышался шум — далёкий, ровный, тяжёлый, как шум большой реки. Старик остановился, прислушался и сказал:

— Дорога. На Бобруйск. Там немцы.

— Много? — спросил Ковалёв.

Старик послушал ещё.

— Все, — сказал он.

Ковалёв поднялся на пригорок, лёг, взял бинокль.

Внизу, за сосняком, в двух километрах, шла дорога. По ней шли немцы. Колонна. Машины, повозки, пешие, орудия на конной тяге, снова машины. Колонна шла на северо-запад, от Бобруйска, и конца ей не было видно ни в одну сторону. Шла она неровно, рывками, останавливаясь, сбиваясь в кучи, снова трогаясь. Над ней висела пыль. В нескольких местах что-то горело.

Он смотрел на неё и понимал, что это такое. Это был котёл. Вернее, то, что пыталось из котла выбраться. Он знал, что через несколько часов над этой дорогой появятся наши штурмовики, и что они будут работать по ней весь день, волна за волной, и что от этой колонны останется то, что потом будут показывать в кинохронике, — километры разбитой техники, горящие машины, мёртвые лошади в кюветах. Он это видел раньше. В другой жизни. На экране.

А ещё он знал, что часть этой колонны прорвётся. Что немцы, поняв, что по дороге не уйти, бросят машины и пойдут лесами. Пешком. Толпами. Тысячами. И что там, где они пойдут, будут стоять наши заслоны. И что один из этих заслонов — вот он. Его полк. С орудиями, которые он два дня тащил через болото на немецких лошадях и немецком тягаче.

Рубеж, указанный на карте, был в трёх километрах восточнее. Прямо на пути.

Он опустил бинокль и спустился вниз.

Полк выходил из болота. Люди были серые от торфа, мокрые, шатающиеся от усталости. Лошади — в пене. Орудия — облепленные грязью так, что не видно было краски. Тягач ревел, выплёвывая чёрный дым. Гапонов в кабине пел что-то про казака и коня.

Старик стоял у крайней сосны и смотрел на них.

Ковалёв подошёл к нему.

— Спасибо, дед, — сказал он. — Как тебя звать?

Старик назвался. Ковалёв повторил имя про себя, чтобы запомнить, — Малахов, стоявший рядом, достал карандаш, но Ковалёв покачал головой, и Малахов убрал карандаш обратно.

— Дальше сами? — спросил старик.

— Дальше сами.

— Там немец идёт, — сказал старик, кивнув на дорогу. — Много. Злой будет. Когда поймёт, что не уйти, — злой будет, как волк.

— Знаю, — сказал Ковалёв.

Старик посмотрел на него внимательно.

— Знаешь, — сказал он. Не спросил — сказал. Потом поправил на плече немецкую винтовку, повернулся и ушёл в болото, не оглядываясь. Через минуту его уже не было видно.

Ковалёв постоял, глядя ему вслед.

Потом повернулся к полку.

— Бурмистров, — сказал он. — Рубеж — три километра на восток. Разворачиваемся ночью. Окопы — до рассвета. Всё, что есть, — на прямую наводку.

— Люди устали, — сказал Бурмистров.

— Знаю, — сказал Ковалёв. — Немцы тоже устали. Только им ещё хуже.

Он посмотрел на своих — на Малахова с картой, на Ерёменко без фуражки, на Тюрина, стоявшего у своего орудия и смотревшего на запад, на Мангасарову, которая сидела на снарядном ящике и выливала воду из сапога. На старшину, который вылез из тягача и теперь стоял рядом с ним, поглаживая гусеницу, как гладят коня.

Он не пересчитывал их. Он и так видел, что все здесь.

Прошли.

Рубеж оказался лесной дорогой.

На карте это была тонкая двойная линия, пересекавшая зелёное поле леса с юго-востока на северо-запад. На местности — песчаная колея шириной в две телеги, с корнями поперёк, с лужами в низинах, с просекой по обе стороны метров по двадцать, заросшей малинником и молодым березняком. Посередине, там, где дорога выходила из леса на поляну, стояла деревня. Несколько дворов, если судить по печам. Изб не было. Их сожгли давно, ещё, наверное, в сорок втором, и на пожарищах вырос иван-чай в человеческий рост.

Поляна была длинная, вытянутая вдоль дороги, метров шестьсот в длину и метров двести поперёк. За ней дорога снова уходила в лес, на северо-запад, к Березине, к Осиповичам, к Минску — к своим, если смотреть немецкими глазами.

Ковалёв смотрел немецкими глазами. Он всегда так смотрел на местность, это было первое, чему он учил своих комбатов: сначала встань на место того, кто придёт, потом решай, где ставить пушку. Немцу, который выйдет из леса с юго-востока, эта поляна покажется подарком. Открытое место, дорога, впереди лес, за лесом — свои. Шестьсот метров — и ты спасён.

Он поставил полк так, чтобы эти шестьсот метров стали самыми длинными в жизни того, кто по ним пойдёт.

Батареи легли по опушке, по обе стороны поляны, углом, так, чтобы огонь сходился на дороге. Тюрина он поставил в голове угла, на выходе из леса, на северо-западной стороне — туда, куда немцы будут бежать в последнюю очередь и где будут уже без сил. Остальных — по бокам. Одну батарею держал в резерве, в лесу, на колёсах.

Всё это было правильно. Всё это было по его собственным «Указаниям». Только «Указания» были написаны про танки.

Про людей в них не было ни слова.

Пехоты им дали мало. Стрелковый батальон, пришедший на рубеж к утру двадцать седьмого, был батальоном по названию. Людей в нём было, на глаз, как в хорошей роте, пулемётов — немного, миномётов — ни одного. Командир — молодой капитан с забинтованной кистью, в которой он держал папиросу, — представился, посмотрел на пушки, на опушку, на поляну и сказал:

— Хорошо встали, товарищ гвардии майор. Если танки пойдут — как раз.

— Танков будет