Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд
— Опять не сходится, — простонала она с глухим отчаянием. — Свечи эти проклятые… И щелок… Барин проверит расходы, прикажет высечь и в деревню сошлет за растрату.
Я подошла ближе, делая вид, что проверяю, хорошо ли сложены наволочки, и бросила взгляд на кривую колонку цифр. Ошибка лежала на поверхности. Экономка дважды прибавила расход на закупку мыла и забыла вычесть остаток.
— Прасковья Ивановна, позвольте? — я скромно указала пальцем на просчет. — Вот здесь у вас лишнее. Если тут перенести десяток, то все сойдется копейка в копейку.
— Ты что же, грамотная? — у экономки вытянулось лицо от удивления. — И считать умеешь?
— Матушка покойная научила, — соврала, не моргнув глазом.
Прасковья долго молчала, переводя взгляд с меня на книгу и обратно. В ее глазах боролись подозрительность и отчаянная надежда.
— Вот что, — наконец произнесла она, захлопывая книгу. — Будешь помогать мне со счетами. Но так, чтобы ни одна душа не прознала! А за это… За это я тебя на тяжелые работы ставить не буду. В зимний сад отправлю, будешь там за оранжереей присматривать. Барин любит, чтобы порядок везде был, а Наташка там все горшки уже побила.
— Договорились! — я просияла, радуясь тому, что нашла способ облегчить собственную жизнь.
Зимний сад после ведер с водой и печей показался мне раем. Под стеклянными сводами, наполненными влажным ароматом экзотических цветов, дышалось легче. А ухаживать за растениями совсем не сложно.
У меня дома осталась куча цветов на подоконнике. Наверное, они погибли, когда меня не стало.
Мысли о доме вернули меня в далекое прошлое. События, закрутившие мою жизнь в крутой водоворот, не давали свободной минутки, чтобы подумать о чем-то, кроме выживания.
А теперь мне вспомнилась мама. Как они с отцом восприняли мою гибель? Наверняка это стало для них страшным ударом. Вряд ли они могли предположить, что их дочь окажется в прошлом и станет крепостной служанкой.
Глава 8
Работа в оранжерее помогла немного прийти в себя и восстановить силы. Только раны после порки затягивались плохо. Их бы чем-нибудь обработать, да только не было под рукой никаких средств.
— Что за блажь? Само заживет, — «приободрила» экономка, когда я заикнулась о каком-нибудь лечебном средстве.
Это только в книжках попаданки сразу вспоминали бабушкины рецепты и начинали варить мыло, делать косметику на коленке и восстанавливать хозяйство.
Ну, знаю я, допустим, что в состав заживляющей мази входил декспантенол. Как мне это помогло?
Да даже обычную ромашку или подорожник надо было где-то собрать, а после отвар сделать.
В оранжерее я чудом обнаружила кустик подорожника, когда выпалывала сорняки. Его листочки размяла в ладонях до появления сока и приложила к пояснице, изворачиваясь и шипя от боли.
Вечером просила Феклушу промыть раны и наложить на них зеленую кашицу. Спать приходилось на животе, потому что спина нещадно горела.
Прасковья Ивановна регулярно вызывала меня к себе, требуя помощи со счетами. Только они меня и спасали от неподъемного труда и печной копоти. Экономка в такие минуты смотрела на меня со смесью страха и благоговения, шептала молитвы и втайне осеняла крестом.
О матери-то соврала, а Прасковья сделала вид, что поверила. Выросла же я у всех на виду и прежде не демонстрировала таких способностей. Но плевать я уже хотела, кем они меня считали, лишь бы не заставляли тягать ведра и выгребать золу.
Несколько дней покоя уверили меня, что жизнь потихоньку налаживается. Ровно до тех пор, пока дом не забурлил кипучей деятельностью, готовясь к большому приему. В парадных залах спешно наводили чистоту, натирали паркет до зеркального блеска, протирали стекла и медные ручки, начищали дубовые панели и выметали пыль.
Золотая лепнина засияла в блеске тысяч свечей, дом озарился светом, начали прибывать гости в нарядных шелковых платьях и военных мундирах. Дворец наполнился шумом голосов, музыкой и ароматами французских духов.
Однако стоило из парадных залов шагнуть в служебный коридор и попасть в людскую, как в глаза бросался резкий контраст между двумя мирами. На кухне царил хаос: в котлах и на печках все шкворчало и дымилось, суетливо бегали поварята, зычно покрикивали кухарки. Коридоры пропахли щелоком, горелым салом и людским потом. Изможденные слуги носились, как угорелые, опасаясь попасть под горячую руку дворецкого.
Прежде чем отправить нас прислуживать господам, Прасковья тщательно проверила наш внешний вид. Серое выглаженное платье, накрахмаленный фартук и белый чепчик, чистые руки — все должно быть одинаковым и безликим. Главное наставление — угождать гостям, не смотреть им в глаза и спину гнуть почаще.
Одинаковая униформа и опущенные взгляды делали нас предметами мебели. Я поразилась тому, что меня почти не замечали. Мужчины, не стесняясь, обсуждали любовниц и политику, делились слухами и секретами. Поначалу такое отношение показалось унизительным, но затем я поняла, что в этой незаметности есть свои преимущества. Например, я могла узнать о планах заговорщиков, не прячась у слухового окошка, а спокойно разливая чай по чашкам.
— Татьяна, быстро неси вино в малую гостиную! — перехватил меня Архип на выходе из бального зала и подтолкнул к проходу на второй этаж. — Господа удалились для важной беседы. И смотри там, не разбей ничего.
Я взяла тяжелый серебряный поднос и тихонько зашла в комнату. Руки дрожали от волнения, потому что здесь собрался цвет петербургского общества. Мне приходилось внимательно следить, если у гостей пустели бокалы и подливать им вино из пузатых бутылок, или морс, подавать закуски.
Центром внимания сегодняшнего вечера стала Анна Бенкендорф, красивая и безупречная аристократка с вымораживающим взглядом стервы. Она улыбалась Дмитрию, а он весь вечер уделял внимание только ей.
Помимо нее в гостиной присутствовал Никита Муравьев — один из основателей Северного общества. Он выглядел иначе, чем на портретах, а в общении казался мягким и спокойным. Со слугами обращался вежливо, благодарил за работу. Он даже кивнул мне, улыбнувшись кончиками губ, когда я подала ему бокал. А у меня сердце екнуло от осознания, что через пару месяцев этот