Крепостная для графа Шереметева - Амари Санд

Руки дрожали, пока я поднималась по лестнице на господский этаж. Фарфор предательски позвякивал, а каждый шаг отдавался в пояснице ноющей болью. Но я лишь крепче стискивала зубы, мысленно готовясь к предстоящему разговору. Ясно же, неспроста он снова позвал именно меня, спустя две недели.

Тихонько постучавшись, я выждала полминутки и вошла в знакомый кабинет. Сейчас он выглядел иначе, чем в прошлом. Стены были оббиты дорогим шелком, книжные полки наполнены совсем другими книгами, а на стене висели портреты императора и покойного графа Николая Шереметева.

Дмитрий сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами. В свете масляной лампы его лицо напоминало красивую и непроницаемую античную маску. Когда я вошла, граф даже не поднял головы, лишь жестом указал на кофейный столик у окна.

Башмаки прислуге полагались грубые, на деревянной подошве, стук которых был слышен издалека. Но здесь звуки шагов глушились мягким ворсом персидского ковра. Я двигалась, как заведенный механизм: прошла к столику, поставила поднос, расставила чашки на столике, налила чай, стараясь не пролить ни капли мимо.

Сосредоточившись на сервировке, я на мгновение позабыла о Дмитрии. А вот он, наоборот, уже отвлекся от бумаг и наблюдал за мной пристальным взглядом.

— Ты сегодня бледнее обычного, Татьяна, — неожиданно произнес он, нарушая мирную тишину.

Я вздрогнула, как от удара, но ничего не ответила. Лишь крепче стиснула зубы и присела в коротком реверансе, отточенном до автоматизма, намереваясь сразу же уйти.

— Я спросил о твоем здоровье, если ты не поняла! — Дмитрий поднялся и подошел ко мне, обдавая запахом одеколона и чем-то мужским, неуловимо опасным.

Граф протянул руку, намереваясь коснуться моих пальцев, испачканных в золе, от которой невозможно было полностью отмыться в холодной воде. Я непроизвольно отшатнулась и только потом осознала, что подобное действие непозволительно для крепостной. Однако внутри меня все протестовало против внимания этого человека.

— Вашими молитвами, Ваше Сиятельство, — ответила бесцветным голосом, глядя в пол.

— К чему это равнодушие? — я не видела лица Дмитрия, но ощущала вспыхнувшее в голосе раздражение. — Ты жива и все еще в этом доме. Прасковья говорит, ты слишком усердствуешь в работе. Зачем? Тебе велено восстанавливать здоровье.

Здоровье? Усердствую? Как будто я могла отказаться! — эта показная забота стала последней каплей моего терпения. Вся горечь, накопленная за неделю, несправедливость, неподъемные ведра с водой, щелок, разъедающий кожу, и осознание того, что в этом доме я лишь предмет интерьера, выплеснулись наружу.

— Велено восстанавливаться? — подняла разгневанный взгляд на Дмитрия и по тому, как расширились его зрачки, осознала, что уже только этим допустила огромную ошибку. — Как будто я могу отказаться от той работы, что мне поручают. Делаю, что велят, и каждый вечер думаю, что на утро уже не поднимусь. Но вам ведь нет до этого дела, правда? Вы используете людей, как расходный материал. Сломается человек — не проблема, замените на другого.

— Что ты несешь? — Дмитрий полыхнул яростным гневом.

Он резко шагнул ко мне, вскидывая руку, будто собирался ударить. Я не шелохнулась и не зажмурилась, глядя на графа и ощущая, как внутри звенит натянутая струна.

— Скажите, Ваше Сиятельство, — выдохнула дрожащим голосом, — ваш отец также обращался с вашей матушкой? Тоже бил, когда она правду ему в лицо говорила?

Я расслышала явственный скрип зубов. Рука Дмитрия зависла в воздухе, пальцы судорожно сжались в кулак. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как за окном завывает ветер.

Похоже, я задела графа за живое. Его отец, Николай Петрович Шереметев, женился на Прасковье Жемчуговой, бывшей крепостной актрисе. Кто знает, если бы родители не погибли, когда Дмитрию исполнилось шесть лет, возможно, его отношение к слугам было бы иным?

— Как ты смеешь произносить ее имя? — процедил Дмитрий таким угрожающим тоном, что у меня подогнулись колени. — Тупое ничтожество, кто дал тебе право оскорблять светлую память моей матери?

— Я никого не оскорбляла, — возразила, понимая, что уже не могу остановиться. — Вы сами делаете это каждый раз, когда видите в слугах — лишь скот, неспособный чувствовать и мыслить. Но мы тоже созданы из плоти и крови. Мы чувствуем боль и умеем ненавидеть также сильно, как вы научились нас презирать. А то, что мы глупее, так это лишь от того, что у нас нет ваших книг и учителей. Образованный работник принес бы вам втрое больше пользы, чем забитый раб, который только того и ждет, когда хозяин отвернется.

— Вот как? И какую же пользу мне принесет грамотная девка? — прошипел Дмитрий, убирая за спину руку, сжатую в кулак. — Что она сможет? Читать романы на французском и мечтать о невозможном?

— Отчего же? Грамотная экономка смогла бы вести учет припасов, не позволяя приказчику делать приписки или воровать, — возразила, уверенная, что меня в этом вопросе не переспорить. — Или понимать, как устроены механизмы, которые используются в быту, и не ломать их по незнанию. Попробуйте научить нескольких людей, дать им хоть каплю знаний, и вы сразу увидите результат. Но вы ведь этого никогда не сделаете. Потому что опасаетесь, что тогда мы слишком станем похожи на вас?

Дмитрий буравил меня тяжелым нечитаемым взглядом и смотрел так, будто видел впервые. В нем будто боролись два человека. Один — яростный и непримиримый граф, чей авторитет только что подорвали явным неподчинением, и второй — революционер, который сражался за великую идею.

Он уже открыл рот, чтобы ответить мне, но дверь кабинета внезапно распахнулась. На пороге появился Архип, старый камердинер, заправляющий мужской частью слуг.

— Ваше Сиятельство, — мужчина почтительно поклонился. — Гости прибыли. Господа Рылеев и Оболенский ожидают вас в малой гостиной.

Дмитрий вздрогнул, мгновенно надевая маску бесстрастного аристократа. Казалось, он тут же забыл обо мне, переключившись на более важные государственные вопросы.

— Свободна! — бросил мне небрежно. — Но разговор не