Сердце Степи, или Игра на понижение - Алена Сазонова

— В Степи едят тарелки?!

— Не все. Только бедняки. Или те, кто вырос в деревне. — Он прожевал и снова кивнул. — Я вырос в деревне. У нас каждая миска шла в пищу после того, как из нее съедали основное блюдо. Это экономно. И полезно. Как я уже сказал, минералы.

Я смотрела, как исчезает в его пасти моя фамильная форма для выпечки — та самая, которой сто лет, которую моя бабушка передала моей матери, а та — мне. Я должна была кричать. Должна была возмущаться. Должна была вырвать остатки формы из его рук.

Вместо этого я расхохоталась.

Это был тот самый смех — неконтролируемый, на грани истерики, когда ты уже не понимаешь, плакать тебе или веселиться. Я смеялась, сложившись пополам, уронив голову на стол, и по моим щекам текли слезы. Грраш перестал жевать и уставился на меня с выражением полнейшего недоумения.

— Я что-то сделал не так?

— Нет! — простонала я сквозь смех. — Нет! Вы всё сделали… правильно! О господи, вы съели мою тарелку…

— Форму для выпечки, — поправил он.

— Форму! Вы съели мою форму! Которой сто лет!

— Она была очень вкусная. — Он посмотрел на остатки формы в своих руках. — Пирог тоже. И керамика. Хотите кусочек?

Он протянул мне обломок. Я посмотрела на обломок. На его лицо — серьезное, но с проблеском чего-то похожего на озорство в глубине глаз. И поняла, что он меня разыгрывает. Не весь обед, конечно, — тарелку он действительно съел, — но сейчас он точно надо мной смеялся.

— Вы невозможны, — сказала я, всё еще всхлипывая от смеха.

— Я знаю. — Он улыбнулся. — Но вы сами сказали: «ешьте как нормальный орк». Я ем.

— Я имела в виду — руками! А не керамику!

— Руками — это скучно. Керамика добавляет текстурного разнообразия.

И я снова расхохоталась. На этот раз — вместе с ним, потому что он тоже издал странный горловой звук, который, как я уже знала, означал смех.

Из кухни выглянула Уна. Увидела меня, рыдающую от смеха над столом. Увидела Грраша с обломками фамильной формы в руках. Увидела крошки керамики на скатерти. И молча ушла обратно, даже не спросив, что случилось. Наверное, за эти дни она уже привыкла к тому, что в доме Варгов нормальности не осталось вовсе.

Когда я наконец отсмеялась и вытерла слезы, Грраш аккуратно сложил оставшиеся осколки на край стола.

— Я возмещу ущерб, — сказал он. — Куплю вам новую форму. Или несколько. Или целый сервиз.

— Не надо, — сказала я, всё еще улыбаясь. — Это была старая вещь. Может, пришло время для чего-то нового.

— Как скажете. — Он помолчал. — Но должен заметить, что это был лучший обед за последние пять лет.

— Потому что вы съели тарелку?

— Потому что вы смеялись.

Я опустила глаза. На скатерти темнели пятна от бульона, валялись хлебные крошки и маленькие кусочки керамики. Все правила этикета были нарушены. Уна, наверное, меня убьет. Но почему-то сейчас, в этот самый момент, мне было абсолютно всё равно.

— Знаете, что, — сказала я. — У нас в Степи говорят…

— В Степи? — Он поднял бровь.

— Ну, теперь это и моя степь тоже. Так вот, у нас говорят: «Лучший обед — тот, после которого остается только посуда».

— А после нашего не осталось и посуды, — заметил он.

— Именно. Значит, это был идеальный обед.

Он кивнул — серьезно, торжественно, словно я произнесла какую-то глубокую философскую истину. А потом улыбнулся. Без подготовки, без напоминания, без инструкции. Просто улыбнулся — широко, открыто, с тем самым теплом, от которого у меня перехватывало дыхание.

И я вдруг подумала, что, может быть, бабушкина форма была не такой уж большой потерей.

В конце концов, посуда — это всего лишь посуда. А хороший обед с хорошим… с хорошим кем? С хорошим орком? С хорошим следователем? С хорошим другом?

Я еще не знала ответа на этот вопрос. Но, кажется, начинала его искать.

Суббота в приграничье — базарный день.

Эту истину я усвоила еще в детстве, когда мы с отцом ездили в Сухие Камни за мукой и солью. Теперь отец лежал на фамильном кладбище под старым вязом, мука стоила втрое дороже, а соль была на вес серебра. Но традиция осталась: каждую субботу деревня оживала, наполняясь шумом, гамом и запахами, от которых у непривычного человека кружилась голова.

Я стояла у ворот поместья и куталась в плащ. Утро выдалось холодное, по-настоящему осеннее — с колючим ветром, который забирался под одежду и кусал за щеки. Небо было затянуто низкими облаками, похожими на грязную вату, но дождя пока не было, и это уже можно было считать хорошей приметой.

— Вы уверены, что хотите пойти? — спросила я, оборачиваясь к Гррашу.

Он стоял рядом, как всегда, в безупречно отглаженном сюртуке, начищенных сапогах и при очках. На плече у него висела большая плетеная корзина, которую Уна вручила ему со словами: «Раз уж вы здесь живете, будьте полезны». Грраш не возражал. Он вообще редко возражал, когда дело касалось практической пользы.

— Я должен идти, — ответил он. — Согласно протоколу интеграции, совместные появления в общественных местах укрепляют доверие населения.

— К демонам протокол, — сказала я. — Я спрашиваю: вы уверены? Базар — это не трактир. Там будет много людей. Очень много. И не все из них будут рады вас видеть.

— Я осознаю риски. — Он поправил очки, и стекла блеснули в тусклом утреннем свете. — Но я также осознаю, что у вас заканчивается мука, соль и, кажется, чай. Если я не пойду, вы потащите корзину сами. Это нерационально.

— Нерационально, — повторила я, качая головой. — Ну да, конечно. Тогда идемте. Только, ради всего святого, не ешьте посуду у торговцев.

— Это зависит от качества керамики.

— Грраш!

— Я пошутил. — Он чуть заметно улыбнулся. — Учусь. Согласно вашему совету.

Я вздохнула, и первая шагнула на дорогу. В спину мне дул ветер, под ногами хлюпала грязь, а настроение было странным, что-то среднее между тревогой и предвкушением. Тревогой, потому что я знала жителей Сухих Камней и знала, как они реагируют на всё необычное. Предвкушением, потому что, несмотря ни на что, ярмарка есть ярмарка. Даже в самые мрачные времена она оставалась для меня праздником.

Дорога до деревни заняла около часа. Мы шли через пустошь, по разбитой колее, вдоль которой тянулись голые кусты и пожухлая