Сердце Степи, или Игра на понижение - Алена Сазонова

Что ж, актив так актив.

Посмотрим, кто кого.

Прошло три дня после пожара на восточном поле, а запах гари всё еще висел над поместьем, как напоминание о том, что война — пусть и необъявленная, пусть и тайная — уже началась. Я просыпалась с этим запахом, завтракала с ним, засыпала с ним. Он въелся в шторы, в одежду, в волосы. Уна перестирала всё, что можно, но толку было мало. Горелая земля пахла горелой землей, и с этим ничего нельзя было поделать.

Впрочем, запах был не единственным напоминанием. Было еще кое-что, что изменилось между мной и Гррашем после той ночи в библиотеке.

Мы больше не говорили о том, что едва не случилось. Не говорили о книге оркского эпоса, о браге, о его пальцах в моих волосах, о моем дыхании, замершем на полувздохе. Днем мы были деловыми партнерами — следователем и его «активом», тактическими союзниками, объединенными общей целью. Мы обсуждали улики, строили версии, составляли схемы. Грраш научил меня пользоваться магическим анализатором, а я показала ему тайные тропы через пустошь, по которым контрабандисты могли уходить от погони.

Но по вечерам, когда садилось солнце и дом погружался в тишину, я ловила на себе его взгляды — долгие, задумчивые, с той самой новой искрой, которую впервые заметила на ярмарке. И сама ловила себя на том, что смотрю на него чаще, чем следовало бы. На его руки, перебирающие бумаги. На его профиль в свете камина. На то, как он поправляет очки — машинальным, почти изящным жестом.

Ничего не было сказано. Ничего не произошло. Но что-то висело в воздухе — невысказанное, хрупкое, как паутина, — и мы оба делали вид, что не замечаем.

А потом приехал Ратмир.

Это случилось во вторник, ближе к полудню. Я как раз вернулась с западного поля — того, которое не пострадало от пожара, — и отмывала руки от земли в старом умывальнике на заднем дворе. Грраш сидел в гостиной, разложив на столе карту приграничья и какие-то диаграммы. Уна гремела кастрюлями на кухне. Всё было как обычно.

И тут у ворот раздался стук копыт.

Я вытерла руки о передник и выглянула из-за угла дома. К воротам поместья подъезжал экипаж. Не простая крестьянская телега, не почтовая карета, а настоящий экипаж, обитый темным лаком, с гербом на дверце и кучером в ливрее. Две, гнедые и породистые, лошади всхрапывали и перебирали ногами, взбудораженные долгой дорогой. От экипажа веяло деньгами. Большими деньгами. Такими, каких в Сухих Камнях не видели со времен моего деда.

Я нахмурилась. Гости с деньгами — это всегда плохая новость. Либо кредиторы, либо конкуренты, либо кто-то из уездного управления. А судя по гербу на дверце — скрещенные колосья на зеленом поле, — это был кто-то из аграрной гильдии.

Кучер спрыгнул с козел и открыл дверцу. Из экипажа вышел мужчина.

Я узнала его сразу, и внутри всё оборвалось.

Ратмир.

Он почти не изменился с тех пор, как я видела его в последний раз, а было это лет пять назад, на ежегодной ярмарке в уездном центре. Высокий, стройный, с холеным лицом и светлыми волосами, уложенными волосок к волоску. Одет в дорожный костюм из тонкой темно-зеленый, под цвет его глаз, шерсти и высокие сапоги, начищенные до блеска. На пальцах — перстни с изумрудами. На шее — шейный платок, повязанный с небрежной элегантностью. От него пахло дорогим одеколоном и уверенностью в собственной неотразимости.

Ратмир был магом-аграрием. Не потомственным, как я, а дипломированным — выпускником Королевской Академии Магических Искусств. Он специализировался на повышении урожайности, на селекции, на магических удобрениях. Когда-то, еще до смерти дяди, он ухаживал за мной: присылал цветы, говорил комплименты, намекал на «взаимовыгодное сотрудничество» между его гильдией и моим поместьем. А потом я ему отказала. Не потому, что он мне не нравился — он был красив, обаятелен, богат. А потому, что я чувствовала: под всем этим лоском скрывается что-то гнилое. Что-то, чему я не могла дать название, но что заставляло меня держаться настороже.

И теперь он стоял у ворот моего поместья и улыбался той самой улыбкой, от которой у меня когда-то бежали мурашки по коже. Только теперь я знала, что это за чувство. Это был страх. Тонкий, инстинктивный, как у мыши перед змеей.

— Арьяна! — воскликнул он, раскинув руки, словно мы были старыми друзьями. — Дорогая моя! Сколько лет, сколько зим!

Я вышла из-за угла, вытирая руки о передник и стараясь придать лицу нейтральное выражение.

— Ратмир, — сказала я, не отвечая на его улыбку. — Какими судьбами?

— Ехал по делам гильдии, решил заглянуть к старой знакомой. — Он шагнул ко мне и, прежде чем я успела отстраниться, взял мою руку и поднес к губам. Его губы были сухими и холодными. — А ты всё хорошеешь. Деревенский воздух тебе на пользу.

— Спасибо, — сказала я, высвобождая руку. — Что тебе нужно, Ратмир?

— Прямо к делу? — Он картинно прижал руку к сердцу. — А как же светская беседа? Как же чай, пирожные, воспоминания о былом?

— Светскую беседу я могу поддержать, — раздался за моей спиной спокойный, ровный голос. — Но предупреждаю: я следователь, и я записываю всё, что говорят посетители.

Грраш вышел на крыльцо. Он был в сюртуке, при очках, с неизменной папкой под мышкой. Весь его вид выражал вежливую и официальную отстраненность, но я-то уже научилась читать его язык тела и заметила, как напряглись его плечи, как чуть сузились глаза за стеклами очков.

Ратмир повернулся к нему, и его улыбка стала чуть менее широкой.

— А, вы, должно быть, тот самый следователь, о котором так много говорят в уезде! — Он шагнул к Гррашу и протянул руку. — Ратмир из рода Эшфор, глава Восточного филиала Аграрной Гильдии. Рад знакомству.

— Старший следователь Торговой Гильдии Степи, Грраш, — ответил Грраш, пожимая руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ладони Ратмира, и я заметила, как на лице мага-агрария мелькнула тень дискомфорта. Грраш явно дозировал силу рукопожатия, достаточно, чтобы напомнить, кто здесь физически сильнее, но недостаточно, чтобы это выглядело как агрессия.

— Какая честь! — Ратмир выдернул руку и чуть потряс пальцами. — Оркский следователь, живущий в поместье Варг! Я слышал о вашей… помолвке. Должен признать, был удивлен. Арьяна всегда была такой… патриотичной.

— Времена меняются, — сухо сказала я. — И люди